Писатели-волжане постоянно путешествовали, в том числе и по Волге, описывая ее берега и нравы, и речное течение заводило их порой очень далеко. Например, тверского уроженца Афанасия Никитина – аж в Индию. Впрочем, начинал он вовсе не писателем, он стал им потом – в силу обстоятельств. Как и протопоп Аввакум Петров, добравшийся, пусть не по своей воле, до Сибири и писавший там: «…а очи сердечные при реке Волге».
А симбирский юноша Карамзин, побродив вдоль слияния Волги и Свияги, отправился через Москву и Петербург в Европу, сочиняя по пути «Письма русского путешественника». Его земляк Гончаров, напротив, двинулся морем на фрегате «Паллада» в другую сторону, в Японию:
Меня нередко манили куда-то широкие разливы Волги, я целые часы мечтательно вглядывался в эту широкую пелену вод…
Или вот интересное замечание Бунина:
Русская провинция везде одинакова. Одно только там ни на что не похоже – сама Волга. С ранней весны и до зимы она необыкновенна.
Ему вторил Леонид Андреев:
И когда в первый раз в жизни я попал на Волгу, она поразила меня своими людьми – даже самый крохотный из них глядел так, будто всю жизнь он не слезал с колокольни.
Чехов был более краток:
Мне ужасно, ужасно хочется парохода, и вообще – воли.
Вольным странником был и Максим Горький: в юности нанявшись бурлаком, он исходил половину Волги и позже так писал о реке:
Быстро несется вниз по течению пароход, и по обеим сторонам его медленно движутся навстречу ему берега Волги. Левый, весь облитый солнцем, стелется вплоть до края небес, как пышный зеленый ковер, а правый взмахнул к небу кручи свои, поросшие лесом, и замер в суровом покое.
Даже Чернышевский, хоть и сидел большей частью в Петербурге – до другого, более позднего и печального сидения в Вилюйске, – и тот съездил в Лондон. Известно, что под влиянием текстов Чернышевского на Волгу бурлаком отправился Гиляровский. И позже, уже известным газетным репортером, он часто наезжал на Нижегородскую ярмарку, погружаясь в потаенные уголки «кармана России», забираясь за его подкладку в исследовании пестрых и опасных нравов всероссийского торжища.
Да и сам Чернышевский, сорвавшись в Лондон к Герцену, заодно посетил там оставшийся от Всемирной выставки 1851 года Хрустальный дворец, и, как уже упоминалось, настолько впечатлился этой гигантской оранжерейной по своему духу конструкцией, что описал нечто подобное в снах Веры Павловны из своего знаменитого романа. Любопытно, что ажурные павильоны с хитро устроенными висячими перекрытиями гиперболической геометрии появились в 1896 году в Нижнем Новгороде – для Всероссийской промышленной и художественной выставки их спроектировал Владимир Шухов. Эта новая геометрия в чем-то перекликалась с неевклидовыми построениями ректора Казанского университета математика Лобачевского, а в чем-то шла в параллель сферическим пространствам, подмеченным в Хвалынске на Волге Петровым-Водкиным – не только художником-новатором, но и замечательным хроникером волжского уклада. Его дилогия «Хлыновск» – «Пространство Эвклида» – чарующая проза, где факты собственной биографии, как травы с заливных лугов, замочены в волжской воде:
Рождение на Волге уже указывает на что-то – сразу, с детства устанавливается глаз на природные красоты.
Волжских писателей можно попробовать расставить по ранжиру – так часто и делают. Центральной фигурой обычно становится Горький, но особняком видятся мне еще двое – Короленко и Розанов, которых никак не получается сравнить с Горьким – слишком по-разному отградуированы их шкалы. Вокруг этих трех богатырей – фигуры поменьше, частью полузабытые, – репортеры, этнографы-любители, собиратели икон и, разумеется, заядлые речные путешественники, предпочитающие всем видам перемещения пароходное, что опять-таки мне понятно. Как чай, заваренный трижды, они более бледны по сравнению с Горьким или Розановым, менее «крепки», но местами – весьма хороши. В том числе краеведческой дотошностью и какой-то публицистичной взвинченностью.
Вот, например, Николай Оглоблин, названный в словаре Брокгауза и Ефрона архивистом и писателем. Родился в 1852 году, учился в Киевской духовной академии и археологическом институте, служил в московских архивах, публиковал с собственными комментариями архивные документы XVI–XVIII веков в «Русской старине» и «Журнале Министерства народного просвещения», а также в «Историческом вестнике» и «Русском богатстве». Там же помещал свои путевые впечатления – в 1897‑м он проплыл от Твери до Рыбинска, а затем, почти каждое лето, вновь Волга и новые реки: Кама, Белая, Вятка, Молога, Клязьма, Унжа, Ока, Сухона, Двина… каналы Виртембергской и Мариинской систем.
Оглоблин подробно воспроизводит разговоры на палубе, приводит курьезы, связанные с речной навигацией, дает советы по улучшению судоходства и (пусть не так выпукло, как Короленко) описывает характеры встреченных на водных путях поволжских жителей. У него случаются занятные переклички с Короленко. Так, он познакомился с перевозчиком Тюлиным, героем очерка Короленко из цикла «Река играет», и дал его подробный портрет. Подкупают детальные описания Оглоблина, вроде этого:
Лучшим ходоком по Ветлуге считается «Петр», но мы его не застали и должны были сесть на «Ивана», о котором отзываются ветлужане как о самом чистом и удобном из ветлужских пароходов. Но кроме всего это один из самых старых пароходов: он построен десять лет назад и сначала ходил по Суре, имя которой тогда носил.
Вообще ветлужский очерк 1902 года у Оглоблина, пожалуй, самый колоритный, причем колорит этот далеко не всегда радужный. Вот цитата:
Сколько бурлацких жизней гибнет во время разного рода аварий с плотами!.. Жизнь там дешева…
– Твой Ванька утонул! – кричит с парохода бурлак женщине на берегу.
– Где? – спокойно по внешности и как бы мимоходом спрашивает жена или мать утонувшего.
– На Большом «кривуле»…
И больше ничего – ни расспросов, ни ахов, словно все в порядке вещей…
Или вот другой отрывок, возвращение бурлаков домой на пароходе.
За много верст можно узнать пароход, набитый бурлаками: так он пестреет красными, синими и белыми рубахами, словно украшенный русскими флагами. Издали такой пароход очень красив и просится на картину художника. Но вблизи нельзя без ужаса смотреть не него.
Представьте себе небольшой пароходишко, весь сверху донизу набитый людьми до того, что шагу нельзя ступить на нем, не наткнувшись на живого человека. Люди стоят, сидят, лежат, где только возможно и где решительно невозможно – на бортах, на отлетах, на кожухах колес и пр., и пр. Пароход, с трудом могущий поместить 100–150 пассажиров, берет до 500 бурлаков. Сельди располагаются свободнее в бочонках, чем этот живой товар… Сторонний пассажир на таких пароходах чувствует себя отвратительно: приходится все время сидеть в каюте, так как шагу нельзя ступить по пароходу. Везде теснота, духота, вонь, массы насекомых, забирающихся и в каюты… Пароходовладельцы с гордостью говорят, что они спасают бурлаков от пропойства в Козьмодемьянске. Прежде-де, когда не было ветлужских пароходов, бурлаки почти поголовно пропивались, получив расчет в Козьмодемьянске. Теперь же они долго не засиживаются в этом городе с его соблазнами и увозят домой на пароходах большую часть заработка.
Репортажные подробности порой сменяются у Оглоблина лирическими зарисовками, отражающими его увлечение и восхищение волжской жизнью и самой рекой:
В прозрачном речном воздухе раннего утра все разнообразие красок было так ярко, сочно, свежо… Из дальнего, не видного с реки Лыскова несся воскресный звон и гулко разносился по реке. Ушедший вверх «Лермонтов» звучно пересвистывался со встречным буксирным караваном… По реке с криками реяли чайки, высматривая плескавшуюся на поверхности рыбу. Кое-где сновали лодки рыбаков… Что-то бодрящее, зовущее к жизни чувствовалось здесь, на милой реке.
Многим похож по стилю на Оглоблина Евгений Чириков, родившийся в Казани в 1864 году, живший в Нижнем и переехавший после первых литературных успехов в Москву, а затем в Петербург. Учился на юридическом факультете Казанского университета, но за участие в студенческих волнениях в 1887‑м был исключен – вместе с Ульяновым. Уже в 1920 году получил от последнего такую записку: «Евгений Николаевич… вы мне мешаете. Я вынужден Вас арестовать, если Вы не уедете». В том же 1920‑м Чириков оказывается в Константинополе, где примерно тогда же обитали Илья Зданевич, Борис Поплавский, Игорь Терентьев и многие другие беженцы, в будущем известные литераторы и художники. Годом позже Чириков перебрался в Софию, затем в Белград, где осел до самой смерти в 1932 году.
Еще в 1899‑м Чириков прославился сборником «Очерки и рассказы», сочинял и пьесы. В эмиграции он зло и резко писал о советском Горьком, которому во многом подражал и следовал в литературной юности. Да и как не подражать автору вот таких зарисовок:
Волга только что вскрылась, сверху по мутной воде тянутся, покачиваясь, серые рыхлые льдины, дощаник перегоняет их, и они трутся о борт, поскрипывая и рассыпаясь от ударов острыми кристаллами.
А вот цитата из Чирикова:
Попав на волжский пароход, классный пассажир отрешается от обычной суеты повседневной жизни, от удручающих забот и хлопот, от скуки обязательного и однообразного порядка своей жизни; почуяв призрак свободы и вольности, он на первых порах ощущает неизъяснимую радость жизни, бытия, близкую к пойманному наконец счастию…
Хорошо сказано! Любили литераторы пароходную жизнь, вот и Анатолий Каменский заметил в письме 1908 года:
Вы путешествовали по Волге? А мне предстоит. Если не изменит погода, целыми днями буду сидеть на палубе и смотреть в бинокль. От Нижнего до Самары – виды очаровательные.
А уже знакомый нам художник Алексей Боголюбов, живописавший моря всего света и объехавший полмира, замечал:
…плывя бесконечными Столбичами и проехав Жигулевские горы, я подумал – ну что такое Рейн, Дунай со своими Железными воротами и, наконец, саксонская Швейцария! Какая это мелочь и сколько этого добра стоит на Волге – и никто не кричит о нем.
Путешествовали по Волге и заграничные писатели. Немец Йозеф Рот в 1926 году так начал свой путевой очерк:
Волжский пароход, отправляющийся из Нижнего Новгорода в Астрахань, белый и праздничный, стоит в порту. Он похож на воскресенье. Маленький колокол отзывается неожиданно громко. Грузчики, одетые лишь в штаны на помочах, снуют по вокзалу. Они напоминают борцов. У окошка кассы – сотни людей. Десятый час утра, ясный день. Веет приветливый ветерок. Такое ощущение, будто в город приехал новый цирк.
Потом ему встречалось и вспоминалось разное.
Города на Волге – самые печальные из всех, какие я когда-либо видел. Эти дома горели в Гражданской войне красных, а потом по их руинам галопировал голод белых… Сотни раз, тысячи раз умирали люди. Они ели кошек, собак, ворон, крыс… они прокусывали руки и пили собственную кровь… Удивительно, что эти города вообще еще живы! Что люди торгуются, носят чемоданы, продают яблоки, зачинают и рожают детей! Уже подрастает поколение, которое не знает былого ужаса, уже стоят строительные леса, уже столяры и каменщики заняты сооружением нового.
И несколькими строками ниже:
Знаменитые волжские бурлаки все еще поют свои знаменитые песни.
Автор поясняет:
Настоящие бурлаки гораздо печальнее… Возможно они самые сильные мужчины нашей эпохи. Они похожи на бронзовые памятники, которые обтянули человеческой кожей и прикрыли одеждой… Они сильны, здоровы, они живут свободно. Но я ни разу не видел, чтобы они смеялись. Они не бывают радостными. Они пьют водку. Они поют, как приговоренные к смерти. Они поют, как каторжники на галерах. Никогда не освободиться певцу от своего каната, и от водки тоже никогда… Редко можно услышать песню целиком, всегда только отдельные строфы, пару тактов. Музыка – это вспомогательное механическое средство, она действует как рычаг…
Англичанин Брюс Чатвин в 1984 году проплыл по Волге вместе с немецкими туристами (в том числе и с бывшими фронтовиками, воевавшими под Сталинградом, и военными вдовами), отмечая по пути любопытные детали:
После ужина у причала перед нами пришвартовался лопастной пароходик с наклонной трубой. Каюты его были недавно отлакированы, в салоне висели подвязанные кружевные занавески. Я спросил капитана, сколько лет этому суденышку. – Восемьдесят, – сказал он. – а может, и все сто. Это был обычный пассажирский корабль, идущий из Москвы в Астрахань, в дельту Волги; такое путешествие занимает десять дней. Остановка в Казани длилась полчаса. Затем мальчишка стащил чальный канат с тумбы, лопасти вспенили воду, и пароход тихонько отошел в темноту – уцелевшее наследие старого строя, при виде которого вспоминаются дамы в жестких черных юбках, каких порой можно увидеть пробирающимися через фойе Московской консерватории.
Писательская тема возникла и в другом отрывке из травелога Чатвина, о посещении им вместе с немцами музея Ульяновых в Ульяновске/Симбирске.
В семействе Ульяновых любили литературу, и экскурсовод, указав на книжные шкафы, где стояли собрания сочинений Гете и Гейне, Золя и Виктора Гюго, сообщила, что Мария Александровна знала девять языков – «включая немецкий», добавила она, улыбнувшись немцам. – Она же была немка, – сказал я. Экскурсовод застыла и сказала по-английски: «Нет!» – А там, дальше по улице, как раз ее лютеранская церковь, – продолжил я. Экскурсовод покачала головой и пробормотала: «Нет!» – а немецкие дамы обернулись ко мне и нахмурились. С точки зрения обеих сторон, я, очевидно, нес ересь12.
Наблюдал реку с палубы теплохода «Максим Горький» Чатвин вместе с одноруким ветераном Сталинградской битвы, гидроинженером по специальности, который придирчиво инспектировал волжские шлюзы, не пропуская ни одного, даже если их проходили ранним утром. Показывая писателю на потрескавшийся бетон, он не обещал этим сооружениям долгой жизни. Чатвин же любовался округой с ее тихой волжской радостью:
Стояло воскресенье. Солнце сияло, с берега махали выбравшиеся на природу люди. Одышливые прогулочные катера пыхтели вверх и вниз по реке, до самых фальшбортов набитые пассажирами.
Саша Соколов писал:
Там протекает река Волга, она же Лета, впадающая в тюркское море забвения, протекает вместе со всеми своими рыбами, плоскодонками, древними парусными судами, с отраженными облаками. Чаевничая ее водою и входя в обстоятельства ее берегов, делаешься навсегда причастен к необъяснимому и нездешнему.
В свое время я сделал «книгу художника» «Дельта», оформив ее как картонную настольную игру. Эта книга – дань известной привычке скрашивать монотонность пути нехитрыми настольными затеями. Папка склеена из двух листов картона – на внутреннем листе напечатана схема раскладывания карточек и сделаны прорези для их хранения. На карточках – фрагменты старинных рисунков рыб, а также начала волжских цитат. На игровом поле – окончания цитат и недостающие фрагменты изображений. Собирать пазл в виде волжской дельты можно как по головам и хвостам, так и по началам и окончаниям цитат. Если ошибешься, то «голова» фразы Ивана Бунина получит «хвост» фразы Антона Чехова – возникнет литературная химера, вполне, кстати, привлекательная. «Ключами» для сборки пазла как раз и служат изображения волжских рыб, но тут тоже можно легко ошибиться, приставив к голове щуки хвост пескаря.
Такая совершенно волжская история – ведь на Волге давно все перемешано, и, по завету Розанова,
следовало бы не разделять на «губернии» этот <волжский> мир, до того связанный и единый, до того общий и нераздельный, а слить его в одно!