В нижегородском Арсенале в 2024 году прошла выставка «Юбилей» – наше (с сокураторами Анной Гор и Анатолием Голубовским) художественное подношение поэту Александру Пушкину.
– Ах, Пушкин, Пушкин! – восклицал другой поэт, Александр Введенский, и добавлял о себе в третьем лице: «Пушкин, который жил до него». У автора выставки в Арсенале и у Пушкина (который жил до него) – как у Введенского и у его Пушкина (который жил до него) – нашлись общие интересы.
И «рифма – верная подруга», и море, и осень, и деревня… И даже наука. «…И опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг!..» – писал Александр Сергеевич Пушкин в честь своего друга Павла Львовича Шиллинга, изобретателя электрического телеграфа, лингвиста, востоковеда и путешественника. Автор выставки (то есть я) вообще склонен к переводу истории науки в художественные графические форматы. В свое время я снял о Павле Шиллинге небольшой анимационный фильм, который тоже был представлен в экспозиции. В итоге вырисовалось несколько тем, к каждой из которых я переписал по-своему одно из хрестоматийных пушкинских стихотворений, а также подготовил какой-то графический проект – «книгу художника», серию акварелей с отпечатками резиновых штампов, фильм, атлас географических карт или альбом силуэтов.
Основная же визуальная тема выставки нашлась скорее случайно, но в этой случайности была, как выяснилось потом, и необходимость. Итак, я вечерял в гостях у московского приятеля, Анатолия Голубовского, говорили о Пушкине. Анатолий живет в квартире деда, известного революционера, а после революции – видного функционера, причем в области литературы и, как тогда говорили, «главлита», то есть цензурного ведомства. Видимо, с тех времен и стоит на подоконнике квартиры на восьмом этаже Дома на набережной медный Пушкин – полуметровая реплика знаменитого опекушинского памятника, что в Москве на Тверской. Из одного окна квартиры – вид на Кремль, из другого, с памятником на подоконнике, – на храм Христа Спасителя. Включив воображение, можно представить, что памятник вовсе не на подоконнике, а за окном, в городе – огромный, видно лишь его верхушку. Ведь именно на месте храма Христа Спасителя собирались в 1930‑е воздвигнуть монументальный Дворец Советов по проекту Бориса Иофана – с гигантской статуей Ленина на верхушке. Тут вдруг все у меня сошлось, и я понял, что в 1937 году к отмечаемому с помпой столетию со дня гибели поэта сталинским архитекторам следовало воздвигнуть на этом месте по-египетски масштабную статую Пушкина на многоэтажном постаменте, и монумент Опекушина – лишь модель для этого зиккурата.
Уже вечером в гостинице на Большой Полянке, на шестом этаже, откуда открывался схожий вид на храм Христа Спасителя, на гостиничной почтовой бумаге я набросал внутреннее устройство исполинского Дома культуры имени Пушкина. По моему представлению, он должен был включать не только библиотеку и концертный зал, но и кинотеатр (фильмы про Пушкина), бальные классы, фехтовальную залу, конный манеж, грязевые ванны, турецкую баню (привет тифлисским баням из «Путешествия в Арзрум») и, конечно, ресторанчик, кафе-веранду и винный бар – Пушкин был гурманом. Разумеется, в голове статуи следовало разместить астрономическую обсерваторию, у одного плеча – радиорубку, у другого – парашютный трамплин, откуда смельчаки планировали бы под шелковыми куполами вниз, вдоль железобетонной пушкинской тоги. Вернувшись домой, я начертил в масштабе весь этот замысел, не забыв станцию метро в ногах исполина и аэропланы вокруг его кудрявой головы.
Я напечатал шелкографией разрез монумента, начинив его нутро фигурками посетителей библиотеки и прочих пространств, напирая на хрестоматийные образы – Маяковский, Чкалов, Родченко, Лиля Брик – наряду с безвестными, но характерными героями эпохи, выдернутыми с фотографий, журнальных страниц и кинохроники 1930‑х. Листы с проектом складывались пополам и помещались в картонную папку, но бумажным форматом я не ограничился. На стене под развернутым архитектурным проектом поместился как бы декор – керамические медальоны с барельефами на балетные мотивы, причем образцы для своей пластики я брал из свежих балетных обзоров в газете «КоммерсантЪ».
Кроме того, я снял анимационный ролик, где камера проходит снизу доверху этаж за этажом, и по мере этого зритель видит, как ныряльщики прыгают с вышки в бассейн, поэты декламируют, парашютисты парят, а балерины танцуют. Все это происходит под музыку Сергея Прокофьева к «Борису Годунову» – Сергей Эйзенштейн планировал осуществить спектакль к 1937 году, заказал музыку Прокофьеву, но не судьба: в постановку пушкинской драмы вмешалась трагедия собственной жизни Эйзенштейна. Аккуратный Прокофьев, однако, успел написать музыку заранее, еще в 1936‑м. Потом, уже после негаданной беды, партитура была утеряна, позднее нашлась в одной из американских библиотек – и теперь эта музыка озвучивала плоскую архитектурную фантасмагорию, добавляя ей трагического объема.
Надо сказать, что в той же квартире нашлись и замечательные экспонаты для выставки «Юбилей»: отпечатанные по инициативе князя Олега Романова еще до Первой мировой факсимиле пушкинских черновиков (большая редкость), прижизненные издания Пушкина и Хомякова, а главное – нежданная рифма к моему «Монументу» – тиражная папка для проведения выставок памяти Пушкина в сельских и рабочих клубах. В папке – фотокопии живописных портретов и архивных документов. А также подписи на общих листах (их предназначалось разрезать на отдельные этикетки) и инструкции по монтажу стендов.
Мы откопировали содержимое двух разделов папок, нарезали этикетки и оформили две угловые стены точно в соответствии с приложенной инструкцией, добавив в зал витрину с дуэльными пистолетами 1840‑х.
Адресатами (и невольными соавторами) художника Стрелкова помимо Пушкина стали его друзья: упомянутый Павел Шиллинг, коллега-стихотворец Алексей Хомяков, философ Петр Чаадаев.
Сохранилось пять писем Чаадаева к Пушкину. В первом (весна 1829-го) он с высоты опыта и возраста (пусть ненамного старше, но успел побывать в сражениях и заграничном походе) изрекает: «Нет более огорчительного зрелища в мире нравственном, чем зрелище гениального человека, не понимающего свой век и свое призвание», и добавляет с симпатией, но и со строгостью:
Я убежден, что вы можете принести бесконечное благо этой бедной России, заблудившейся на земле. Не обманите вашей судьбы, мой друг!
Тут же упоминает о высланной поэту собственной рукописи, о которой настойчиво вопрошает во втором письме (июнь 1831-го): «Что же, мой друг, что сталось с моей рукописью? От вас нет вестей с самого дня вашего отъезда»… Чаадаев поясняет свою озабоченность: «Я окончил, мой друг, все, что имел сделать, сказал все, что имел сказать: мне не терпится иметь все это под рукою». Мы понимаем, что речь идет о «Философическом письме», ставшем роковым для философа (и не только для него)10, но понимаем и причину молчания Пушкина: он в Болдине, в холерном карантине, его письма перед отправкой протыкаются солдатским штыком, чтоб быть окуренными изнутри серой, – если вообще отправляются. Чаадаев нервничает, торопит с рукописью и вдруг признается: «Это несчастье, мой друг, что нам не пришлось в жизни сойтись ближе с вами». В третьем письме (июль 1831-го) философ снова пишет о рукописи, но и беспокоится о холерном узнике: «Простите мне, друг мой, что я занимаю вас собою в такую минуту, когда ангел смерти столь ужасно носится над местностью, где вы живете», и в самом конце приписка: «…шлю непрестанные мольбы о вашем благосостоянии и обнимаю вас со всей нежностью».
Однако в четвертом письме (сентябрь 1831-го) снова об одолженной рукописи, уже с веселым раздражением: «Ну что же, мой друг, куда вы девали мою рукопись? Холера ее забрала, что ли?.. Может быть, она сбежала куда-нибудь?» И тут же переходит на важные для себя темы, призывая к ним и Пушкина: «…мне сдается, что это готовый материал для поэзии – этот великий переворот в вещах; вы не можете остаться безучастным к нему, тем более, что эгоизм поэзии найдет в нем, как мне кажется, богатую пищу». Чаадаев настойчив и даже резок: «Господин Нащокин говорил мне, что вы изумительно ленивы. Поройтесь немного в вашей голове, и в особенности в вашем сердце, которое так горячо бьется, когда хочет этого…» И непременная приписка: «…а что ж моя рукопись? Я чуть было не забыл ее. Вы не забудьте о ней, прошу вас».
Пятое письмо (видимо, 1837‑й) – короткое и пронзительное до слез: «Я ждал тебя, любезный друг, вчера, по слову Нащокина, а нынче жду по сердцу. Я пробуду до восьми часов дома, а потом пойду к тебе. В два часа хожу гулять и прихожу в четыре. Твой Чаадаев». Есть и шестое письмо Чаадаева к Пушкину, но уже к Сергею Львовичу:
Очень благодарю вас, дорогой Пушкин, за вашу память обо мне… Мне только что вернули мои бумаги, среди которых я нашел письмо Александра, пробудившее вновь все мои сожаления. Это письмо – единственное сохранившееся из всех его многочисленных писем, которые он писал мне в разные эпохи своей жизни, и я счастлив, что нашел его.
Помимо персон, я обратился к «пушкинским» стихиям и системам – от моря и деревенской идиллии до науки и философии. Все это многообразие – словно комната с зеркалами и линзами, где фигура знаменитого поэта предстает в новых ракурсах и непривычных отблесках – как повод для внимательного перечитывания классика.
Тут кстати подоспел и другой юбилей – в 2024 году Российская академия наук отмечала трехсотлетие. Задумана Академия была Петром Первым вместе с другими близкими по духу его начинаниями, вроде Кунсткамеры – первого отечественного музея.
Во время Великого посольства Петра потрясли коллекции амстердамских аптекарей Фредерика Рюйша и Альберта Себы, которые он и поспешил приобрести для своей новой столицы. Петр сразу высказал намерение пополнять эти коллекции, легшие в основу Кунсткамеры, местным материалом. Он повелел доставлять в столицу как упавшие с неба камни, так и предметы древности, в том числе и то, что мы сейчас назвали бы палеонтологическими образцами. Интересовали царя и отклонения от нормы в живой природе – вроде сиамских близнецов или двухголового теленка. В самой же Кунсткамере регулярно проводились анатомические вскрытия, доступные широкой публике, с комментариями профессоров-медиков.
К исходу первого столетия своего существования академики сформировали разнообразные исследовательские программы – от лабораторных и фундаментальных исследований до организации масштабных экспедиций – географических, геологических и астрономических – например для наблюдения прохождения Венеры по диску Солнца с целью уточнения расстояния от Земли до Солнца.
В 1830‑е (то есть в пушкинское время) в число академиков вошел Иосиф Христианович Гамель. Он стал адептом, а во многом и двигателем еще одного направления – мы бы сейчас назвали это инновациями в области технологий.
Гамель – уроженец волжской Сарепты, построенной немцами в рамках программы Екатерины Второй по привлечению иностранцев для заселения довольно малолюдных здесь волжских берегов и для возделывания здешней земли.
Колонисты Сарепты строили маслобойни, производили горчицу, варили пиво; уклад их жизни был строг (молодых даже женили по жребию) и к наукам не очень расположен, но некоторые из них тянулись к исследованиям. Среди выходцев из Сарепты были переводчики калмыцких текстов и энтомологи, географы и путешественники. Юноша Иосиф Гамель отпросился в Петербург, где закончил Медико-хирургическую академию, но врачом тогда не стал, а увлекся электрическими машинами – модным тогда в Европе околонаучным занятием.
Построенная Гамелем электрическая машина заинтересовала царя, ее автор был послан в Лондон для изучения технических новинок, в чем и преуспел. В каком-то смысле он выступил антиподом лесковского Левши, как известно, ничему в Англии не научившегося, разве что сделавшего вывод о том, что негоже ружья кирпичом чистить, «а то пули в стволах болтаться будут». Кстати, в 1826 году, вернувшись из первых заграничных поездок, Гамель издал богато иллюстрированную историю Тульского оружейного завода, так что, возможно, он стал одним из прототипов и источников тульской повести Лескова.
Так вот, Гамель в Англии внимательно изучил самые разные новации – от водолазного колокола до ланкастерского метода взаимного обучения школьников. Он собирал на берегу ихтиолиты – окаменевшие отпечатки древних рыб, вместе со всей просвещенной Англией разглядывал реконструированные Оуэном скелеты вымерших птиц-гигантов. Кстати, Гамелю поручили и приехавших в Лондон сыновей русского императора, один из которых, а именно Николай, в будущем будет царствовать. Рассказывают, что юный Николай Павлович подбрасывал уголь в топку паровоза Стефенсона, а Гамель много позже порекомендует царю Николаю инженера Герстнера в качестве проектировщика первой в России Царскосельской железной дороги. Так что в какой-то степени мы обязаны Иосифу Гамелю железнодорожным сообщением. А его лондонская командировка продолжилась поездками на Всемирную выставку в Париж и путешествиями в другие европейские столицы.
Гамель изучил производство кошенили – и затем развел этого червеца на Кавказе. Гамель организовал восхождение на Монблан с научными целями – измерял атмосферное давление на высоте, брал пробы снега. Это его предприятие окончилось трагически – неожиданно сошедшая снежная лавина погубила проводника экспедиции. Гамель был отозван русским правительством на родину, вот тогда он и засел за историю тульских заводов.
Но уже через несколько лет – новая поездка за границу, где он очень кстати познакомился с еще одной технической новинкой – фотографией. Причем новую технологию он получил совсем свежей и из первых рук – от Генри Тальбота и Луи Дагера. Гамель сам сделал несколько дагерротипов и отослал реактивы и инструкцию в Петербург, в Академию наук, где академики повторили его опыты. Так в России появилась фотография – практически одновременно с ее появлением в Англии и Франции.
Еще один сюжет – торгово-промышленные выставки. Иосиф Гамель был инициатором таковой в Москве в 1837 году, в Большом Кремлевском дворце и затем в Дворянском собрании. А в 1851 году он стал комиссаром русского отдела на Всемирной выставке в Лондоне. Для этого мирового смотра достижений наук и технологий в Кенсингтонском саду был построен знаменитый Хрустальный дворец – огромный павильон из стекла и стали по типу оранжереи. Хрустальный дворец стал не только родоначальником выставочной архитектуры, но и произвел огромное впечатление на другого русского гостя – Николая Чернышевского, который ввел хрустальные дворцы в сны Веры Павловны, героини романа «Что делать?». Конечно, русский отдел Всемирной выставки 1851 года был скромен по сравнению с английским или французским, в основном там были представлены художественные промыслы и продукция камнерезного и металлургического производств Урала, а также сорта озимой ржи.
Едва были спущены флаги Всемирной выставки, Иосиф Гамель отправился на побережье наблюдать за прокладкой подводного телеграфного кабеля между Англией и Шотландией. За этой темой он следил внимательно, видя за телеграфом огромное будущее, – и не уставал напоминать всему миру о приоритете Павла Шиллинга, испытавшего модель электрического телеграфа в Петербурге аж в 1832 году. Чуть позже по проекту Шиллинга начали строить телеграфную линию из Петербурга в Петергоф, и только неожиданная смерть в 1837 году помешала изобретателю насладиться заслуженным успехом. И хотя в мировой обиход вошла система Самюэля Морзе, сам Морзе не скрывал, что был знаком с телеграфом Шиллинга и много позаимствовал у русского предшественника.
А Гамель продолжал свои инженерные вояжи11, играя роль научно-технического переводчика между Россией и Западной Европой – к обоюдной пользе обеих. Так и умер он в Англии в 1862 году, простудившись на холодном береговом ветру, – и в чем-то отзеркалил судьбу Левши, который помер от алкогольной горячки вскоре по прибытии на пироскафе из Англии. Похоронили Гамеля на южной окраине Лондона; говорят, стоит на его могиле скромный памятник с указанием дат рождения и смерти.
Что ж, как писал Пушкин Плетневу тридцатью годами раньше, в 1831 году,
Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы… Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья…
Жизнь Иосифа Христиановича Гамеля была богата событиями на ниве просвещения, и памятник ему – не скромный обелиск на лондонском кладбище, а грандиозная транссибирская телеграфная линия, проложенная десятью годами после его смерти через всю Сибирь – до Владивостока и Хабаровска, а оттуда в Манчжурию и Японию.
Карта этой телеграфной линии была показана на выставке «Юбилей» в одной из моих малотиражных книг. Так же, как был на выставке и портрет Павла Шиллинга, и знаменитое посвящение ему Александра Пушкина: «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» Этот дух просвещения был любезен как Павлу Шиллингу, так и его другу Александру Пушкину, и выставка «Юбилей» в нижегородском Арсенале – еще одно напоминание об этом дружеском союзе.