При разработке водородной бомбы в 1950‑е годы на закрытом полигоне Арзамас-16, занявшем строения знаменитого Саровского монастыря, была обозначена «третья идея». Именно так засекретил ее в своих дневниках один из главных разработчиков бомбы, академик Андрей Сахаров. Суть «третьей идеи» – использование мощного рентгеновского излучения атомного взрыва для запуска термоядерной реакции в бомбе. В результате серии модельных подземных (неядерных) взрывов на полигоне был поврежден и вскоре разобран Успенский собор бывшего монастыря, иконостас собора был уничтожен.
Вскоре водородная бомба была испытана. То есть был создан колоссальный рентгеновский аппарат, призванный не только запустить термоядерную реакцию, но и в каком-то смысле «просветить» саму человечность.
Художественную инсталляцию под названием «Третья идея» я сделал для одной поволжской выставки, и для меня это – посвящение Сахарову. Словно просвеченные рентгеном фигуры деисусного чина исчезнувшего иконостаса с хорошо заметными сквозь ткань ребрами, суставами и тазобедренными костями – это и напоминание о драматичной истории разрушения собора, и, если угодно, метафора всепроникающего света, идущего от Спасителя. Или вот еще одно прочтение: это метафора исчезновения преграды, отделяющей профанное от сакрального, ведь роль такой преграды и выполняет иконостас. Новый свет – всепронизывающий свет холодного рассудка и фаустовского любопытства, символом которого и выступил рентгеновский поток атомного взрыва, – оказался настолько силен, что истончил преграду иконостаса до полупрозрачности. Одним из тех (но далеко не единственным и вовсе не самым главным – заправляли, как обычно, политики), кто участвовал в размывании этой метафизической границы, и был Андрей Сахаров. Но он же стал человеком, искупившим поступок многих. Сахаров стал бороться против любых испытаний ядерного оружия. Многие – в том числе и коллеги – его не понимали, Сахаров переживал из‑за непонимания друзей, того же Зельдовича. Правда, как он пишет в воспоминаниях, его учитель, Игорь Тамм, понял и принял его позицию.
Но все это позже, а поначалу Сахаров был таким, как все: «Мы (а я должен говорить здесь не только от своего имени, потому что в подобных случаях моральные принципы вырабатывались как бы коллективной психологией) считали, что наша работа абсолютно необходима как способ достижения равновесия в мире».
И трудно нам теперь не согласиться с этой «коллективной психологией», зная, что 30 июня 1946 года в США было 9 атомных бомб, в 1947 – 13, в 1948 – 56, в 1950 – 298, а в 1953 – 1161. Трудно не согласиться, помня о Хиросиме и Нагасаки. Зная об уничтожении англо-американской авиацией Дрездена, Гамбурга и других немецких городов. Упомянутые Сахаровым «моральные принципы» были общепринятыми в его среде. Вот слова из малоизвестного выступления Курчатова в марте 1948 года в Челябинске-40 на закладке атомного реактора:
Лет через тридцать дети ваши, рожденные здесь, возьмут в свои руки все то, что мы сделали. И наши успехи померкнут перед их успехами. Наш размах померкнет перед их размахом. И если за это время над головами людей не взорвется ни одна урановая бомба, мы с вами можем быть счастливы! И город наш тогда станет памятником миру. Разве не стоит для этого жить?
«Конечно, сто́ит, – ответил бы любой из горожан, – но жить придется – и ночи и дни – под дамокловым мечом».
Мой друг, московский художник Андрей Суздалев, для той же поволжской выставки сделал работу «Вышитые дни». Там три видео пустых жилых комнат, где на комодах, на стенах, в шкафах на полках – фотографии ядерных взрывов, расшитые цветными нитками. Домашнее рукоделие (вышивка крестиком) здесь является чем-то вроде оберега, защитного заговора, наивной и трогательной попыткой заслониться от страха перед тотальным уничтожением. По замыслу автора, эти домашние обереги вечерами и в праздники расшивали те же люди (или их близкие), которые в рабочие часы в секретных «ящиках» создавали оружие, призванное оберегать государственные границы.
Почему-то я легко представляю расшитый нитками мулине атомный гриб на уголке стола секретного физика Льва Альтшулера, писавшего:
Жили очень хорошо. Ведущим сотрудникам платили очень большую по тем временам зарплату. Никакой нужды наши семьи не испытывали. И снабжение было совсем другое. Так что все материальные вопросы сразу же были сняты.
А вот воспоминание Евгения Завойского, физика нобелевского уровня (по словам Петра Капицы), также привлеченного к работе на Объекте:
Самолет садится, пересекая много рядов колючей проволоки, открывается дверь, и я иду по полю под дулами двух винтовок – до выяснения личности… Наконец все выясняется, и меня везут в гостиницу. Но что это? Куда ни взглянешь, везде люди в оборванных, почти черных ватниках, с желтыми лицами дистрофиков: это армия «строителей», попавших сюда не по своей воле… Вопрос к себе: как же живут здесь люди?
А вот что пишет Дэвид Холловэй, автор книги «Сталин и бомба»:
Сообщество физиков являлось островком интеллектуальной автономии в тоталитарном государстве. Ученого, по крайней мере ученого масштаба Френкеля, Капицы, Тамма, Вернадского и позднее Сахарова, более чем кого-либо в советском обществе можно было бы назвать гражданином…
Впрочем, Солженицын утверждал, что Сахаров был чудом, возникшим среди «толпы развращенной, продажной, беспринципной интеллигенции». Сам Сахаров скорее согласился бы с Холловэем, чем с Солженицыным, написав в 1968 году:
Взгляды автора формировались в среде научной и научно-технической интеллигенции, которая проявляет очень большую озабоченность… в вопросах будущего человечества.
В марте 1954 года Малышев, Курчатов, Алиханов, Кикоин, Виноградов подготовили статью, в которой говорилось:
…Массовое применение атомного оружия приведет к опустошению воюющих стран… Таким образом, нельзя не признать, что над человечеством нависла огромная угроза прекращения всей жизни на земле.
Однако статья не была опубликована, вскоре последовала отставка Маленкова, который покровительствовал авторам. В редакционной статье журнала «Коммунист» можно было прочесть: «Никакое оружие, даже водородная бомба, не может изменить законы общественного развития».
Похоже, оставалось лишь вышивать «крестиком».
Вот признание Хрущева:
Когда я… узнал все, относящееся к ядерным силам, я не мог спать несколько дней. Затем я пришел к убеждению, что мы никогда не сможем использовать это оружие, а когда понял это, то снова получил возможность спать.
Но Сахаров идет дальше, он не только против самой возможности атомной войны, он против любых атомных испытаний. Основания для этого – размышления прежде всего физика, лишь затем – гражданина. Сахаров интересовался генетикой, знал об исследованиях мутаций, знал, что самый простой способ вызвать их у подопытных мух-дрозофил – рентген. А также, разумеется, любая радиоактивность. И мутации эти ведут к болезни и смерти. А дальше надо было лишь посчитать. Зная, сколько радиоактивных элементов остается в атмосфере после взрывов, Сахаров определил число вероятных смертей от атомных испытаний. По его расчетам при численности человечества (для 1957 года) два с половиной миллиарда человек и общей мощности испытанных атомных бомб в пятьдесят мегатонн количество жертв от взрывов на полигонах составило пятьсот тысяч человек. Эта чудовищная цифра потрясла его настолько, что он отодвинул на второй план и науку, и карьеру, и зарплату, и соображения личной безопасности9.
Курчатов поддержал попытки Сахарова в 1958 году убедить Хрущева не возобновлять испытаний ядерного оружия. Однако через семь месяцев после одностороннего моратория на испытания по инициативе Хрущева атомные взрывы в СССР возобновились.
И все-таки Сахаров победил. 5 августа 1963 года Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой подписали СССР, США и Великобритания. На графике виден резкий спад содержания в воздухе изотопа углерода-14 после 1963 года. Мы не можем сказать точно, сколько именно это спасенных жизней (генетика – наука непростая), – сейчас стало ясно, что первоначальные цифры, полученные Сахаровым, были завышены из‑за неточностей модели.
Наверно, не случайно, что новый подвижник – в чьих-то глазах юродивый, в чьих-то – пророк, – возник на земле, прославившей Серафима Саровского, пожалуй, одного из самых популярных русских святых. Покорявшего и братию и мирян кротостью и любовью. Усмирившего даже зверя – мотив о беседе Серафима с медведем очень популярен. Укротил ли Сахаров свое термоядерное чудовище – не вполне ясно, но ясно то, что он, один в поле воин, смог невероятно много. Как бы ни ругали Сахарова в тогдашней советской прессе, но история писалась по его прописи. И его, казалось бы, совершенно нереальное предложение о запрещении ядерных испытаний было принято.
Иногда Сахаров напоминает мне героя сказок – деревенского Ивана-Крестьянского сына, вышедшего на битву с драконом без всякой надежды на победу, и одолевшего этого дракона. Иногда – принца Гаутаму, как известно, спрятанного во дворце от человеческих страданий и лишь случайно, по недосмотру отца, увидевшего на прогулке «четыре зрелища» – нищего, больного, умершего и отшельника…
Или, может, еще точнее, он напоминает мне юношу-призывника, подошедшего на медкомиссии к рентгеновскому аппарату, затем получившего на руки рентгеновский снимок и вдруг увидевшего на нем не собственные ребра, а хрупкий каркас мира…