Себя я помню с трехлетнего возраста, с тех пор, когда я впервые увидел восходящее солнце весной, при переезде моей семьи в цветущие сады… Природа обновлялась, и деревья покрывались нежными бело-розовыми благоухающими цветами, мою душу переполнял восторг и радость, хотелось передать это состояние и другим людям…
Так писал Павел Варфоломеевич Кузнецов в своей автобиографии.
Родился он 5 ноября 1878 года в Саратове, в двухэтажном доме на краю Глебучева оврага под Соколовой горой. На Соколовую гору часто приходили с этюдниками художники, не только саратовцы, но и петербуржцы, москвичи, киевляне… Любуясь величавым течением реки и заволжскими далями, юноша взялся за краски и кисти…
В 1887 году в Саратове вслед за открытием художественного Радищевского музея (по-своему занимательная и очень важная история) образовалось общество любителей изящных искусств, которое вскоре переросло в серьезную профессиональную школу. Учителями Павла Кузнецова стали Виктор Борисов-Мусатов, Василий Коновалов и осевший в Саратове уроженец Италии Гектор Баракки.
Появление в Саратове художника Баракки описано в воспоминаниях Владимира Милашевского в виде легенды. Дескать, как-то встретил русский купец Живоглотов в таверне одного из итальянских городов бедного художника и позвал его с собой в Россию. Мол, снарядим беляну (так назывались огромные одноразовые суда, сооружаемые из бревен и досок, которые сплавлялись с богатых лесом волжских верховьев до устья, где разбирались и пускались в дело до последней щепки). Пойдет эта беляна из Нижнего Новгорода вниз по Волге, – продолжил купец, – я погружу на нее разные москательные товары, а ты напишешь красками пожар Древнего Рима; и будем показывать эту картину поволжским обывателям, беря по пятачку или по копейке с посетителя.
Так и было сделано. Беляна с товарами и живописным «Пожаром Рима» доплыла до Саратова, а дальше плыть живописец наотрез отказался: «Я очарован этим городом среди белых холмов, этим старинным краснокирпичным собором. Я остаюсь». В Саратове Гектор Баракки стал ретушировать фотографии, оформлять спектакли, а потом и давать частные уроки живописи и рисунка. Так получилось, что его учениками стали знаменитые в будущем саратовские художники, в том числе и Кузнецов. И неясно, была бы знаменитая саратовская школа (Борисов-Мусатов, Кузнецов, Петров-Водкин, Матвеев, Савинов, а потом Юстицкий, да и сам Милашевский отчасти…), если б не нижегородский купец Живоглотов и его авантюрное предложение итальянскому живописцу.
А Павел Кузнецов в сентябре 1897 года поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Тут ему преподавали Валентин Серов и Константин Коровин. У молодого художника появились друзья, пришел первый успех, укрепилась тяга к путешествиям, возникло увлечение французским импрессионизмом.
В 1904 году вместе с друзьями-художниками – Сапуновым, Судейкиным, Уткиным, Сарьяном – Кузнецов открывает в Саратове в зале Дворянского собрания выставку «Алая роза». Выставка произвела впечатление и на публику, и на критику. Борисов-Мусатов пишет о молодом живописце: «У него масса энергии, и он любит работать, как истинный художник. Да и душа у него не прозаическая, не пошлая, полная экзальтации. В нем нужно разобраться и понять его…»
Три года спустя в Москве открывается выставка «Голубая роза», положившая начало русскому живописному символизму. Идейным лидером направления становится Павел Кузнецов. Среди его работ того периода – изысканные, клубящиеся туманом «Голубой фонтан» и «Утро».
Осенью 1908 года Кузнецов отправляется во Францию, знакомится с живописью фовистов. Интерес европейских художников к теме востока – таитянский цикл Гогена, марокканский Матисса – не оставил его равнодушным. Вернувшись в Россию, он отправляется в заволжскую степь и дальше – в Бухару, Самарканд, Ташкент… Там он находит свой первобытный рай, свою идиллию…
В мемуарах художник писал:
Желание было столь велико, что я, наконец, взяв с собой брата, переправившись через Волгу и сев в поезд, доехал до станции Таловка, пересел в телегу и углубился на сто пятьдесят верст в степи. В селении я, познакомившись с местным киргизским врачом, окончившим Казанский университет, узнал от него, что можно заказать построить себе юрту прямо в степи, среди киргизов, жить их бытом и кочевать с ними по степям. Быт их и костюмы чрезвычайно красочны и гармоничны при всей яркости цветов. Чистота и прозрачность воздуха с их миражами, величественные лебеди степей верблюды, стада лошадей, бараны, пестрые ковры кошар, простодушный, добрый и гостеприимный народ, живущий натуральным хозяйством, – все это было столь неожиданно, давало столько материала для искусства, что я пять раз подряд приезжал и подолгу кочевал с этим народом в этой чудной, фантастической стране.
По мотивам рисунков и литографий Кузнецова из Степного и Бухарского циклов я сделал «книгу художника», включив туда фасады и планы архитектурных шедевров Средней Азии, а также архивные фото. Добавлением к книге-альбому стала медиа-инсталляция, где глубокое саратовское небо на экране телевизора порождало почти цикадную трель – как только один из датчиков освещенности, приклеенный к телеэкрану, попадал на облачко. Выставка открылась в мемориальном доме Павла Кузнецова, ныне – музее, в небольших комнатах, где на стенах я развесил собственные «восточные» акварели. Правда, добрался я в посвященном Павлу Кузнецову путешествии только до старинного казанского Булгара с его руинами бань, минаретов и мечетей, но зато на каждом листе оттиснул резиновый штамп с фрагментом рисунка из альбома своего предшественника – верблюды, овцы, жеребцы, пастухи, торговцы и степные красавицы с его зарисовок поселились на моих акварелях.
А тогда, в начале XX века, Степной и Бухарский циклы Павла Кузнецова были восторженно встречены критиками, а затем и зрителями. Работы попадают в престижные коллекции, слава художника растет. В дополнение к киргизским и бухарским сюжетам – юртам, отарам, гибким восточным женщинам с кувшинами – приходят цветочные мотивы, появляются серии натюрмортов. Сам художник писал в воспоминаниях:
В моем творчестве во все его периоды большую роль играло цветение как неизменная и вечная красота природы, как праздник, дающий человечеству жизненный импульс.
Первая мировая война, революция и Гражданская война рушат все планы, весь налаженный быт и художественные занятия. Но как только восстанавливается мирная жизнь, Кузнецов срывается в странствия: Крым, Кавказ, Средняя Азия… Наконец, Берлин и Париж, где в 1923 году в галерее «Барбазанж» открывается его совместная с женой, художницей Еленой Бебутовой, выставка.
Сюжеты его картин меняются, но остаются легкость и характерная для Кузнецова гамма. «Тонкие переливы цветовых тонов, их чистота и сверкание определили мою живописную палитру как тональную», – писал сам художник.
Кузнецов обращается к тематике строительства новой жизни: мосты, заводы, совхозные поля. Тогда же появляются портреты – брата, жены, друзей.
Но и камерные сюжеты не исчезают. На даче в подмосковном Кратове, на Рижском взморье, где художник проводит летние месяцы в 1950–1960‑х годах, рождаются многочисленные этюды, словно растворенные в солнечных лучах, пульсирующие цветом.
Всю свою жизнь Павел Кузнецов хранил детские впечатления от цветущих саратовских садов и восходящего над Волгой солнца:
Против города Саратова, в котором я родился… раскрывается громадное воздушно-степное пространство, не мешающее мысли и взгляду человека пролетать бесконечные дали, нестись к горизонтам, утопать и изумительно растворяться в небе с необычайными формами миражного очертания.
Удивительно, что до нашего времени дошел деревянный семейный дом Кузнецовых. Но сад при доме, увы, в результате разных коллизий, исчез. И тогда у меня вместе с тогдашним директором Дома-музея Павла Кузнецова Игорем Сорокиным возникло желание воссоздать память об этом саде. Поздней весной на уже тающем снегу золой, собранной по окрестным частным домам и дачам, я нарисовал тени не существующего уже фамильного сада Кузнецовых. А солнце, так любимое художником, стало топить остатки снега, пропитывать водой золу, меняя ее цвет от розового до иссиня-черного, пролегли голубые тени от столбов ограды, – словом, что-то явно кузнецовское возникло на пространстве бывшего сада. И были у этого быстро меняющегося процесса зрители – сотрудники саратовских, да и не только саратовских, музеев.
Уже к полудню нарисованная золой картина почти исчезла в весенних лужах, впору было задумываться о продолжении – о цветении виртуального сада и его плодоношении. Так и было сделано. Особенно прозвучала последняя тема – на небольших окрестных рынках и в хозяйствах по соседству нами были куплены яблоки, и музейные сотрудницы, а также друзья музея двое суток варили варенье, вспоминая ответ волжанина Василия Розанова на вопрос саратовца Николая Чернышевского:
Как что делать? Если лето, то собирать ягоды и варить варенье. А если зима, то пить с этим вареньем чай.
В итоге мы отправили 44 пол-литровых банки варенья (в коробках, с этикетками и открытками-вкладышами) в адреса музеев (в стране и за границей), хранящих полотна Павла Кузнецова, – и всю зиму собирали отзывы, всегда благодарные, но иногда и удивленные: все-таки некоторые банки не дошли в целости, превратившись во что-то кисло-пахучее (забродившее варенье) и острое (стеклянные осколки) внутри ставшей бесформенной коробки из гофрокартона с разводами типографской краски.
Что ж, может быть, это и есть характеристика современного искусства – нечто яркое, странное и острое – как на запах, так и на ощупь.