Напротив меня сидит Эрик Майерс, и в голове проносится столько мыслей, что сложно сосредоточиться на чем-то одном.
Я плохо сплю в гостиничных номерах, поэтому пришлось накачаться кофе: с утра выпила уже три чашки. И хорошо, что решила приехать пораньше – у входа выстроилась огромная очередь, так как всех проверяли с металлоискателями и собаками. Спасибо, хотя бы без личного досмотра обошлось.
Сама тюрьма по атмосфере напоминает огромную мужскую раздевалку: громкие голоса, шарканье ног, скрип ботинок, лязг дверных замков и запах пота вперемешку с хлоркой.
– Хорошо добрались? – спрашивает Эрик Майерс, нервно ерзая на стуле.
Тон вопроса никак не соответствует ситуации: можно подумать, я его родственница и приехала навестить на День благодарения.
– Да, спасибо.
Охранник в углу (все тот же здоровенный бугай) презрительно хмыкает, но я не обращаю внимания: вполне возможно, мне понадобится его помощь, если вдруг Майерс решит на меня броситься.
– Что ж, – глубоко вздохнув, начинаю я. – Нет смысла скрывать: в «Краймлайне» решили, что дело того не стоит.
– Не стоит того? – Новость явно поразила Майерса. Он откидывается на спинку стула. – Но… но… Я не убивал! Вы должны убедить их возобновить расследование!
Сглотнув, я киваю.
– Послушайте, я пыталась. К сожалению, у всех другой взгляд на ситуацию.
– Это из-за татуировки?! – отчаянно выкрикивает Майерс. – Я ведь уже говорил: меня подставили! Кто-то просто нарисовал себе такую же!
– Дело не только в татуировке, Эрик. У меня недостаточно данных для работы. Плюс вы один были знакомы с Ли Джонс. Вы написали признание, вашу ДНК нашли на сумочке Николь.
Он вновь наваливается на стол, так близко, что я легко могла бы коснуться его щеки.
– ДНК на сумочке. Повторяю – мы ходили на свидание. Больше ничего не нашли! Разве моя ДНК была на ее одежде или коже?
Майерс замолкает: мы оба прекрасно знаем ответ на этот вопрос.
– Еще результаты вскрытия, – продолжаю я, проигнорировав его выпад. – Они полностью совпадают с тем, что вы написали в признании…
– Конечно, совпадают! – Он саркастично смеется, вскидывая вверх руки. – Вы же знаете, что все это хрень собачья! Как им не совпадать, если я писал под диктовку? – Майерс нетерпеливо барабанит пальцами по столу. – В отчете сказано, что на теле найдены многочисленные ножевые ранения, вот копы и заставили меня написать, что я неоднократно ударил ее ножом. В отчете сказано, что в крови найден ТГК – меня заставили написать, что мы вместе накурились. Мне велели написать, что я порвал цепочку с кулоном в виде бабочки – и я написал, что порвал ее.
Мир вокруг словно застывает. Звуки шагов, звон ключей, его отбивающие дробь пальцы – все замолкает.
– Что вы сказали?
– О чем именно? – На лице Майерса отражается паника. Видимо, боится, что проговорился. – О цепочке?
– Вы сказали, кулон был в виде бабочки. Это правда?
Глаза так и бегают по столу, будто в поисках правильного ответа.
– Мне кажется, да? – с вопросительной интонацией отвечает Майерс. – Я помню, она всегда носила кулон в виде бабочки, вот и сказал про него.
– Понятно.
Майерс с ума сходил по Николь, так что, возможно, и правда запомнил, какой она носила кулон. Однако есть вероятность, что он видел кулон в ночь убийства. Его изначальное, «фальшивое» признание не сходится с настоящим признанием, которое я сейчас услышала. Мне казалось, что ошибка в описании кулона может указывать на его невиновность, однако теперь не исключено, что именно она-то и является подтверждением вины.
Я еле сдерживаюсь, чтобы сейчас же не выбежать из комнаты, и медленно начинаю вставать из-за стола.
– В общем, повторяю: решили, что дело того не стоит.
– Подождите! – резко бросает Майерс и, перегнувшись ко мне через стол, шепчет: – Я могу еще кое-что рассказать.
– Ладно, – я в нерешительности застываю, так до конца и не поднявшись. – О чем речь?
Он стучит ладонью по столу, показывая мне, чтобы я села. Меня коробит от этого самоуверенного жеста, однако журналистский нюх во мне побеждает, и я опускаюсь обратно. Майерс с видом победителя откидывается на спинку стула.
– Думаю, в «Краймлайне» этим очень заинтересуются.