Руднева впихнули в кузов грузовика, туда же забрались красноармейцы и хрипатый чекист. Комиссар Балыба — видимо, он был тут старшим — сел рядом с водителем.

Доехав до Тверской, автомобиль повернул налево, в сторону, противоположную Лубянке. Заметив это, Дмитрий Николаевич в первый момент испытал облегчение, но тут же понял, что значит для него этот маршрут: «За город везут… Стало быть, расстреляют без суда и следствия…»

Вывод этот сначала был для него каким-то отстраненным, будто касался не его, а кого-то совершенно иного и настолько абстрактного, что уготовленная этому человеку участь не вызывала никаких эмоций. Однако постепенно понимание начало приходить, проникая в сознание медленно, но настойчиво. Так пущенный по ручейку бумажный кораблик сперва бодро держится на плаву, но мало-помалу бумага пропитывается влагой, тяжелеет, раскисает, и вот уж потешное суденышко оседает, цепляется за камушек или ветку и в конце концов превращается в бесформенный жалкий мятый бумажный клочок.

Дмитрию Николаевичу сделалось невыносимо страшно: «Господи! Неужели вот так сейчас и помру? Безвестно и без покаяния… А потом меня скинут в общую могилу, зароют и забудут…»

Ему отчетливо представилась глубокая сырая яма, осыпающаяся по краям плотными комьями только-только оттаявшего грунта. Руднев даже почувствовал острый запах холодной влажной земли, такой явственный и резкий, что от него затошнило.

Дмитрий Николаевич обхватил себя руками, пытаясь унять бившую его мелкую судорожную дрожь, и до крови закусил губу. Боль и соленый металлический вкус во рту как-то враз его встряхнули. Страх, словно змей, конвульсивно задергался, сбросил свою отвратительную шкуру и превратился в неистовую ярость: «Не дамся, сволочи! Так просто не дамся! Не на того напали! Обязательно кого-нибудь из вас с собой на тот свет прихвачу! Вот сейчас свернем с людных улиц, и я вам покажу…»

Будто прочтя его мысли, хрипатый чекист вынул наган и ткнул им Руднева в грудь.

— Не рыпайся, падаль! — процедил он.

Они миновали Тверскую, пересекли Садово-Триумфальную, проехали всю Тверскую-Ямскую и через площадь Александровского вокзала свернули на Бутырский Камер-Коллежский Вал.

«А может, и не сразу расстреляют? — подумалось Рудневу. — Кажется, к Бутырке едем… Если в тюрьму — это ведь еще не конец!.. Значит, рано пока на штыки бросаться… Глядишь, поживу еще…»

Но с тюрьмой он не угадал. Автомобиль съехал на Бутырскую улицу и продолжал двигаться в сторону окраин.

«Все-таки за город», — понял Дмитрий Николаевич, уже не чувствуя в себе той злой отчаянной силы, что совсем недавно толкала его к действию.

Ему стало нестерпимо жалко себя, а потом еще жальче Белецкого: «Он ведь изведется весь… Не простит себе… И Терентьев казниться станет, что не уговорил меня… Никифор с Настасьей Варфоломеевной тоже горевать будут… Клава из-за меня, небось, с матросом своим поссорится… И Фифа, наверное, поплачет… Не успел я портрет ее дорисовать… Жаль… А еще Савушкин… Только бы этот болван дров не наломал! У него Таисия и мальчишки. Ему о них нужно думать. Обо мне-то уж что?.. Обо мне лучше всем забыть… Со мной кончено…»

Автомобиль внезапно резко затормозил, и Дмитрия Николаевича швырнуло на сидящего рядом красноармейца.

— Уснул, что ли? — без злобивости проворчал он, попридержав Руднева за отвороты зачуханного редингота. — Просыпайся давай, товарищ буржуй, приехали!

Дмитрия Николаевича вытолкали из машины и завели в подъезд небольшого пятиэтажного здания, облицованного плиткой и скромно украшенного двумя выступающими эркерами. Сопровождали Руднева двое чекистов с маузерами наготове и два красноармейца, остальные остались у машины.

Его повели наверх. На первых трех этажах жильцов не было, там шел ремонт и пахло пылью, струганым деревом, штукатуркой и масляной краской. На четвертом этаже располагалась всего одна квартира, на двери которой красовалась начищенная до зеркального блеска вывеска: «М. С. Косторецкий. Адвокат. Коммерческие и семейные дела».

Балыба позвонил в звонок, дверь открылась сразу же, по всей видимости, их ждали. Хрипатый чекист дал знак красноармейцам остаться снаружи и пихнул Руднева в спину.

— Проходи, — приказал он.

Дмитрий Николаевич оказался в просторной, вычурной прихожей, где находились трое штатских молодых людей, выглядевших исключительно интеллигентно. Если бы не маузеры в руках, их можно было бы принять за земских учителей. Двое из них мертвой хваткой вцепились в Руднева и препроводили в приемную, третий скрылся где-то в недрах квартиры, а Балыба и хрипатый остались в прихожей.

Приемная адвоката Косторецкого выглядела пафосно и претенциозно: дубовая мебель, два застекленных шкафа под потолок, забитые дорогими изданиями сборников законов и юридических справочников, совсем неплохая репродукция «Триумф Правосудия» Метсю[33] в тяжелой золоченой раме и помпезные напольные часы «Гравелл и Толкин» в футляре из красного дерева. В общем, обстановка красноречиво свидетельствовала о том, что М. С. Косторецкий настолько сведущ в коммерческих и семейных делах, что гонорары за его услуги были исключительно высоки. Однако контора его располагалась не на презентабельной Сретенке, а в скромной Бутырской слободе, и это наводило на мысль, что величина этих гонораров определялась не только компетенцией адвоката, но и отсутствием у него чрезмерных моральных принципов и брезгливости в вопросах подбора клиентуры.

В обстановке деловой роскоши Дмитрий Николаевич сразу вспомнил, что одет как огородное пугало. «Ей-богу, эти клетчатые брюки так ужасны, что, останься я в одних кальсонах, и то чувствовал бы себя менее нелепо!» — подумалось ему, и лишь только эта мысль пронеслась в мозгу, он сам удивился, что в таком положении способен переживать из-за изъянов своего внешнего вида. Впрочем, долго рассуждать о странностях человеческого мышления ему не пришлось.

В приемную пружинистой походкой вошел сухопарый человек лет пятидесяти с бритой налысо головой, хмурыми густыми бровями и внушительными кавалерийскими усами. Одет он был в простой армейский защитного цвета френч без погон и других знаков различия, добротные форменные брюки и начищенные до блеска офицерские сапоги.

Не взглянув на Руднева, он жестом приказал одному из двух интеллигентных молодых людей с маузерами придвинуть пленнику стул. Приказ был тут же исполнен, и Дмитрия Николаевича грубо пихнули на обтянутый дорогой кожей ампирный шедевр мебельного искусства. Вошедший тем временем занял место за необъятным адвокатским столом.

— Вы знаете бывшего коллежского советника Анатолия Витальевича Терентьева? — подняв на Руднева тяжелый взгляд, без предисловий спросил человек во френче.

Сердце Дмитрия Николаевича захолонуло. Неужели бывший коллежский советник вместо Киева или Парижа угадил в чекистские застенки?!

Руднев решил, что станет молчать и от всего отпираться. Если Терентьев схвачен и их обоих подозревают в контрреволюционной деятельности, расстрела все равно не избежать, как бы он ни пытался оправдываться и доказывать свою невиновность. Но если все не так однозначно — а в пользу этой зыбкой возможности говорил выбор странного места для допроса — и шанс на жизнь, путь даже лишь у кого-то одного, все-таки есть, не стоит произносить лишних слов, любое из которых может быть истолковано против них с Терентьевым.

— Знаю. Но, простите, с кем я говорю?

— Не имеет значения, — отрезал его собеседник. — Что вас связывает с Терентьевым?

Руднев молчал. Интеллигентный молодой человек совсем неинтеллигентно ткнул ему маузером в затылок.

— Отвечайте! — приказал он.

— Я не стану отвечать неизвестно кому! — уперся Дмитрий Николаевич. — Если вы из ЧК, то почему привезли меня сюда, а не на Лубянку? Если нет, представьтесь и мандат предъявите.

Мохнатые брови человека во френче слегка приподнялись.

— А вам, гражданин Руднев, не все равно, кто вас расстреляет? — спросил он.

— Если это единственная моя перспектива, то разговор окончен. Можете стрелять, — равнодушно ответил Дмитрий Николаевич и демонстративно принялся разглядывать копию Метсю.

Интеллигентный молодой человек с размаху ударил его в солнечное сплетение, а когда Руднев переломился от боли, приложил его по шее так, что Дмитрий Николаевич оказался на полу в полубессознательном состоянии.

— Поднимите! — услышал он сквозь шум в ушах.

Его подхватили под руки, швырнули на стул и плеснули в лицо водой.

— Смерть еще надо заслужить, — процедил вышедший из-за стола и склонившийся над арестованным усатый начальник.

Его лицо оказалось так близко, что Дмитрий Николаевич смог различить паутину морщин вокруг глаз, бьющуюся на виске жилку и запах крепкого табака.

Человек во френче схватил Руднева за волосы и запрокинул ему голову.

— Что это? — рявкнул он, потрясая у лица Дмитрия Николаевича той самой тетрадью с досье на наемного убийцу, которую Руднев хотел отдать Савушкину и которую сыскные изъяли у него при задержании. — Откуда это у вас?

— Я не стану с вами говорить, — упрямо повторил Руднев.

Он снова оказался на полу, и теперь похожие на земских учителей молодые люди пинали его ногами.

«В голову и в живот не бьют, и по почкам тоже, значит, убивать и калечить пока не хотят, — отметил он сквозь марево боли. — Им что-то от меня нужно… Знать бы что… И что с Терентьевым… Нужно, чтобы они проговорились… Нужно тянуть время…»

По приказу усатого избиение прекратилось. Руднева подняли и вновь усадили на стул. Человек во френче стоял перед ним, перекатываясь с пятки на носок, и выжидал, когда арестованный в достаточной степени придет в себя.

— Вас будут бить до тех пор, пока не заговорите, — объявил он, убедившись, что Дмитрий Николаевич способен воспринимать слова. — Если этого окажется недостаточно, я прикажу пытать вас более жестоко.

Руднев решил, что пора дать слабину.

— Что вы от меня хотите? — еле слышно проговорил он.

— Я хочу знать, кто заказал вам и Терентьеву нанять этого человека и для какой цели? — Усатый снова помахал перед носом Руднева пресловутой тетрадью.

Поворот оказался для Дмитрия Николаевича неожиданным. Менее всего он предполагал, что ему предъявят обвинение в посредничестве между неким заказчиком преступления и преступником.

— Мы никого не нанимали, — помотал головой Руднев. — Это просто досье из архива Анатолия Витальевича.

— Почему оно было при вас?

А вот на этот вопрос Дмитрий Николаевич не знал, как ответить, чтобы не подставить еще и Савушкина.

— Кому вы должны были его передать? — не дождавшись ответа, снова стал задавать вопросы человек во френче. — Тому человеку в балихинском доме? Кто он? Почему вы его убили?

— Я никого не убивал. И никому ничего не должен был передавать. Я случайно оказался в том доме, — простонал Руднев, понимая, что сейчас его снова начнут бить.

Но начальник жестом остановил своих интеллигентных костоломов.

Он рванул Дмитрия Николаевича за шиворот, подтащил к столу, положил перед ним лист бумаги и сунул в руку карандаш.

— Нарисуйте его! — приказал он.

— Кого? — не понял Руднев.

— Его! — Человек во френче шваркнул по столу тетрадью. — Как он выглядит?

— Я не знаю! — ответил Дмитрий Николаевич.

У него мелькнула безумная мысль, что карандаш достаточно остер для того, чтобы приставить его к горлу усатого и, прикрываясь заложником, попробовать бежать. Но мысль эта, очевидно, посетила не только его, поскольку, не успел он ее додумать, как почувствовал приставленное к затылку дуло.

— Я не знаю, как выглядит преступник из этого досье, — повторил Руднев, откладывая карандаш. — Я никогда его не видел.

— Действуйте, — процедил человек во френче, обращаясь к заплечных дел мастерам.

Дмитрия Николаевича успели ударить лишь пару раз, и тут в дверь кабинета без стука вбежал Балыба.

— Кто вам позволил войти?! — рявкнул усатый, взмахом руки прерывая экзекуцию.

Не обращая внимания на окрик, Балыба подошел к начальнику и что-то прошептал ему на ухо. Тот заметно вздрогнул и уставился на Руднева с каким-то странным выражением, в котором мешались ненависть и опасливость.

— В Бутырку его, — проговорил он, цедя слова через оскаленные зубы. — И намекните там, что это полицейский прихлебатель.

— Пшел, сука! — прошипел тюремщик и впихнул Дмитрия Николаевича в камеру.

За спиной Руднева лязгнул засов и хлопнула дверца смотрового оконца.

Дмитрий Николаевич замер, пытаясь совладать с накатившим на него отвращением к тюремному смраду и грязи, отвращением столь сильным, что оно в тот момент заглушало в нем и страх, и гнев, и всякие иные чувства.

— Опа! Ты хто, дядя, будешь?

Этот вопрос, произнесенный визгливым, словно бабьим, голосом, заставил Дмитрия Николаевича опомниться.

Он осмотрелся. В общей камере, пространство которой было около пятидесяти квадратных метров, сидело, лежало и стояло не менее полусотни человек. Вид одних был жалок, другие выглядели вполне уверенно. Последние, похоже, относились к криминальному контингенту и составляли добрую половину здешнего общества, очевидно привилегированную. Уголовная братия занимала места на нарах, остальным же приходилось искать себе место на отвратительно грязном и стылом полу.

На нарах, ближних к единственному в помещении окну, забранному двойной решеткой, восседала верховодящая клика. В нее входило несколько матерых бандюганов и дюжина шестерок-подпевал. Именно один из этой блатной свиты и обратился к Рудневу с вопросом.

— Я тебе не дядя, — огрызнулся Дмитрий Николаевич.

Пытаясь игнорировать ощупывающие его злые и настороженные взгляды, Руднев стал пробираться сквозь шевелящееся и матерящееся скопище, выискивая себе место где-нибудь у стены, подальше и от параши, и от здешних Иванов. Он знал тюремные нравы и обычаи, и понимал, что интеллигентничать в камере не стоит, а, наоборот, следует сразу обозначить себя как человека, способного защищать свои интересы.

Выбрав наконец для себя приемлемый плацдарм, Руднев грубо распихал двух крестьянского вида мужиков. Те что-то зло пробурчали, но послушно отползли, а один из них даже набожно перекрестился, увидев изуродованную руку нового соседа. Перчатку с Руднева тюремщики сняли.

Дмитрий Николаевич постелил на пол свой редингот, сел, прислонившись к стене, и устало прикрыл глаза. Никаких сил, ни физических, ни моральных, у него не осталось. «Если эти упыри растерзают меня сейчас, так тому и быть! — почти безучастно подумал он. — Все равно ведь убьют, если узнают, что я водил дружбу с сыскными. Против двух десятков озверелых гаймеников[34] даже Белецкий бы не устоял…»

— Прикурить будет? — прошамкал кто-то у него над ухом и тут же зашелся натужным чахоточным кашлем.

Вздрогнув от омерзения, Дмитрий Николаевич моментально открыл глаза. Над ним стояло одетое в какие-то зловонные лохмотья человекообразное существо с изможденным лицом, покрытым струпьями и свалявшейся пегой растительностью.

— Не курю, — зло ответил Руднев. — Проваливай!

— Че-то ты, дядя, грубый! — взвизгнул давешний противный голос, и из-за спины чахоточного курильщика, юркнувшего куда-то, будто крыса, нарисовался злобно осклабившийся юнец с глупым угреватым лицом.

Вслед за этим молодчиком подтянулось еще несколько человек из числа подпевал.

— Ты тоже проваливай, племянничек, — процедил в адрес прыщавого юнца Дмитрий Николаевич и весь подобрался, забыв про усталость и ноющее от побоев тело.

Ему вдруг стало невыносимо от мысли, что придется умереть какой-нибудь грязной унизительной смертью в этом смрадном загаженном аду. Руднев решил, что пусть биться за жизнь ему и бессмысленно, но право на более-менее приличную кончину он будет отстаивать до конца.

— Э-э! Да ты, видать, законов не знаешь! — проскрежетал другой уголовник.

Криминальная шайка сгрудилась вокруг Дмитрия Николаевича плотным полукольцом, словно голодная волчья стая вокруг загнанного зверя. Руднев выжидал, переводя угрюмый взгляд с одного лица на другое, и было в его взгляде что-то такое, что заставляло этих озверелых людей, собравшихся толпой против одного, сохранять уважительную дистанцию и первыми в драку не рваться.

Гул в камере затих. Сидевшие близь Руднева заключенные поторопились убраться подальше от эпицентра назревавшего инцидента, а уголовники нападать, напротив, не спешили, ожидая команды от своих Иванов. Те же как ни в чем не бывало продолжали резаться в запрещенные тюремными правилами карты и хлестать столь же несанкционированный самогон из горла четвертной бутыли.

Наконец один из главарей повернулся в сторону топчущейся вкруг Дмитрия Николаевича оравы и лениво поинтересовался:

— Че за хипеж?

— Да тут фраер с клешней увечной заявляется, — ответили ему. — Можь, его поучить? А, Келарь?

— Ну, поучите, раз охота есть. Все дело, — равнодушно отозвался Келарь и принялся по новой сдавать карты.

Кольцо шпанки колыхнулось и сузилось. Дмитрий Николаевич одним движением вскочил на ноги.

— Ну, кто из вас, скотов, меня учить будет? — угрожающе спросил он и сделал шаг навстречу уголовникам.

По толпе прокатился злой ропот, и из нее выступил коренастый подвижный мужичонка цыганского вида с копной иссиня-черных волос, вороватыми блестящими глазами и золотой фиксой на переднем зубе.

— Давай, Лошадник! Позабавь! Растасуй антеллигента! — возликовала криминальная публика, предвкушая потеху.

Руднев не стал дожидаться, когда Лошадник нападет, и ударил первым. Потехи не получилось. Чернявый мужичонка рухнул снопом и затих.

— Кто следующий? — проскрежетал Дмитрий Николаевич.

В камере повисла тяжелая муторная тишина, которую разорвал злобный и обиженный возглас:

— Этот гнид Лошадника прибил!

Не ожидавшие от мыршавого, калечного, барского вида штымпа[35] этакой силы и сноровки шестерки попритихли и снова стали оглядываться на Иванов. Те прервали игру.

Келарь и еще двое слезли с нар и неторопливыми походками хищников подошли к месту драки. Свита почтительно посторонилась. Келарь пнул ногой валявшегося в беспамятстве Лошадника, люто посмотрел на Руднева, сплюнул и приказал:

— Валите его!

Враз осмелевшая и опьяневшая от злобы толпа ринулась на Дмитрия Николаевича. Эта была плохая тактика. Трое или четверо на одного — в большинстве случаев верная победа, но когда в драку кидаются гуртом, кулачники начинают мешать друг другу. Так и произошло. Те, что были дальше, смяли ближайших, не давая им пространства для маневра, и Руднев, воспользовавшись этим, уложил еще двоих, отшвырнув их под ноги другим нападавшим. Возникла секундная сутолока. Дмитрий Николаевич рванул в сторону двери. Он понимал, что преимущество, которое давала ему неорганизованность и оголтелость бандитской оравы, дело временное, и единственный его шанс на спасение — вмешательство тюремщиков.

Уголовники озверели вконец. В руке одного из них, здоровенного косого мужичары, сверкнуло самопальное лезвие, наточенное, видать, из ложки. Будь этот здоровяк чуть попроворнее, похождения Дмитрия Николаевича на том бы и закончились, но косой двигался медленнее Руднева и еще медленнее соображал, и потому в результате предпринятой им атаки сам он с поломанной кистью выл на полу, а заточка оказалась в руках Дмитрия Николаевича.

Драка длилась еще несколько бесконечных секунд, прежде чем в камеру ворвались охранники и принялись наводить порядок прикладами винтовок.

— Товарищ начальник! — надрывным голосом заблажил Келарь. — У ентого сволочуги буржуинского заточка! Он троих пролетариев порезал!

Дальнейшие события спутались в памяти Дмитрия Николаевича, словно это был дурной горячечный сон. Его нещадно били. Потом куда-то волокли и снова били.

Очнулся он в полной темноте на вонючем сыром тюфяке. Что-то щекотало и царапало ему лицо и шею, а едва он шевельнулся, это что-то с писком бросилось врассыпную.

Руднев был в карцере, по нему бегали крысы.

Дмитрий Николаевич подскочил от ужаса и омерзения, но тело его так болело, что он снова повалился на зловонный тюфяк. «По крайней мере здесь я один, и Иваны меня не достанут», — пронеслась в его голове отрадная мысль, и, утешаясь ею, словно божьим благословеньем, Дмитрий Николаевич провалился не то в сон, не то в забытье.