Женщина была красива. Очень красива! От ее красоты сладостно щемило сердце, а на ум приходили мысли о нераспустившемся заиндевелом бутоне на облетевшем розовом кусте в замирающем ноябрьском парке. О последнем одиноком бутоне, испуганном, хрупком, болезненно притягательном.
Он на мгновенье прикрыл глаза и увидел себя среди выверенных аллей и сонных статуй. Под ногами лежал глянцевый ковер из потемневшей, подернутой белым инеем листвы, черные стволы лип тянулись вверх и, растекаясь ручейками ветвей, размывали свой мрак в сером киселе низкого северного неба. Белый. Черный. Серый. Чем меньше цвета, тем больше покоя. Он так считал. Он был в этом уверен. И вдруг этот розовый куст. Бутон. Неуместный. Приглушенно-терракотовый, но все равно нестерпимо яркий и манящий.
Он наклонился к бутону, чтобы понюхать, но цветок, не успев ожить, уже был мертв, а потому в нем не было цветочной души — аромата, только волнение и обманутое ожидание. Он коснулся холодных лепестков губами, и они осыпались.
— Через полчаса подъезжаем, граждане! — глуховато-гортанный голос проводника развеял пропитанный декадентством мираж. — Кипяток еще пока есть, а дальше уже все, так что ежели надо, поторопитесь.
— Не нужно, милейший, — чопорно и слегка раздраженно ответствовал сидящий напротив него одетый в добротный старорежимный костюм мужчина средних лет, всю дорогу не выпускающий из рук туго набитый бумагами желтый кожаный портфель.
Этот тип сильно нервничал. Видимо, вез что-то важное, а может и ценное. Он то и дело вытирал пот с высокой залысины и облизывал пухлые лиловые губы. Очень неприятный человек. В нем все было мерзко: и влажная лысина с налипшими длинными редкими прядями, и сластолюбивые губы, а главное, его взгляд — холодный неподвижный взгляд безразличных, как у рептилии, глаз. Он даже на нее так смотрел. На эту мучительно красивую женщину — его жену или сожительницу. И под этим взглядом она теряла душу, как бутон розы теряет аромат от первых заморозков…
— Принесите мне чая, — бросил сидевший напротив странной пары в спину уже выходившего из купе проводника.
Спина подобострастно ссутулилась. Пожилой проводник потерянно обернулся, словно его окликнули из пустоты.
— Слушаюсь, — пролепетал он, позабыв, что теперь не должен раболепствовать, и исчез за дверью.
Красивая женщина тоже испугалась. Ее бархатные темные глаза расширились и смотрели на попутчика не мигая. Она не понимала, как могла позабыть, что они с мужем в купе не одни, как могла всю дорогу от границы сидеть напротив человека и не видеть его, не замечать, не чувствовать.
Он улыбнулся ей, и ее тревога растаяла. Она уже больше не смотрела на него, не думала о нем, только тонкие пальцы изящной руки, слегка подрагивая, ощупывали потертый зеленый бархат дивана, будто пытались найти что-то потерянное, и губы слегка шевелились, что-то беззвучно шепча. Ах, до чего же красивые губы! Нежные, приглушенно-терракотовые, как тот бутон из его фантазии… Вот если бы припасть к ним губами…
Он представил себе эту сцену: он встает, наклоняется к красивым губам, целует их, женщина цепенеет, а муж-рептилия, наоборот, пробуждается: «Что вы себе позволяете, товарищ!». Интермедия выходила комическая и пошлая, а он не любил пошлость.
Проводник принес чай и опасливо сгреб со столика ассигнацию.
Старик его боялся. Такие вот старые проводники самые чуткие на опасность люди. Он это точно знал, поэтому не любил проводников. А этот еще и наверняка стучит в ЧК на пассажиров мягкого вагона. Впрочем, пусть докладывает. Его он сможет описать лишь в самых общих чертах: мужчина, две руки, две ноги, голова на плечах, какие-то черты лица, даже голос какой-то есть. А как же?! Ведь он просил чая! Значит, точно не немой. Но это все неинтересно. Даже для ЧК. А вот потный тип с портфелем и красивой дамой! Вот тут интрига! А чего это, товарищ, вы так нервничали? Если у вас такая красивая жена или содержанка, вы должны находиться в постоянной эйфории. А раз нервничаете, значит, совесть нечиста. Ай-ай-ай! Как нехорошо!
А вот у него с совестью все было в порядке. Она была стерильна. Вернее, это он был стерилен. От рождения в нем отсутствовало это глупое атавистическое чувство. Поэтому он никогда не нервничал. Что, в свою очередь, делало его незаметным в этом мире. Он знал это наверняка, на опыте. А еще у него была научная теория, которую подсказал ему старина Гюйгенс[20], забавлявшийся со сферическими волнами и справедливо заметивший, что амплитуды их могут складываться и вычитаться. Человеческое внимание — это тоже волна, волна беспокойства. И если ты спокоен, словно воды мистического Стикса[21], то натолкнувшаяся на тебя волна чужого внимания угасает. Тебя не видят. Не чувствуют. Не помнят. Ты человек-невидимка. Ты фантом.
Прошло более двух недель после отъезда Терентьева из Москвы. Вестей он о себе не подавал, и друзьям лишь оставалось надеяться, что все у бывшего коллежского советника сложилось благополучно. Эту надежду с ними разделял сотрудник уголовного розыска Савушкин, бывший ученик Анатолия Витальевича, еще в Московской сыскной полиции выросший под чутким, хоть и не всегда гуманным руководством своего наставника из младшего делопроизводителя в сыскные надзиратели.
Привязанность Савелия Галактионовича к Терентьеву не была тайной для его нынешних сослуживцев и начальников, поэтому после исчезновения бывшего помощника руководителя Московского сыска, которое, к гадалке не ходи, было не чем иным, как перебежкой на сторону недобитой контрреволюционной гидры, Савушкина несколько раз приглашали для прояснительной беседы. Неизвестно, чем бы кончилось дело для бывшего губернского секретаря и отставного прапорщика из вольноопределяющихся, вернувшегося с империалистической войны с Георгиевским крестом и покалеченным коленом, да только за него вступился начальник Московского уголовного розыска революционный матрос-балтиец товарищ Трепалов[22].
Александр Максимович Трепалов не мог похвастаться ни образованием, ни знанием сыскного дела или криминалистики, однако в людях разбирался отлично и ценить в них умел не только пролетарское происхождение и твердую политическую платформу, но и опытность, мужество и честность. Отношение к Терентьеву у Трепалова было неоднозначным, чувствовал он, что никогда старорежимный сыскарь не примет идеалов мировой пролетарской революции, но Савелий Галактионович ему нравился, хоть и был сыном царского унтер-офицера, закончившим правоведческое училище в Костромской губернии. Наметанным глазом бывалого большевика товарищ Трепалов углядел в пока еще несознательном товарище Савушкине высокий потенциал для идейно-политического развития, а еще, что было для нового начальника московских сыщиков куда важнее, готовность бывшего губернского секретаря применять весь свой опыт и все свои знания в сыскном деле на благо молодой советской республики, вести твердую и решительную борьбу с потерявшими всякий страх и терроризирующими Москву криминальными элементами.
В общем, отбил Александр Максимович сотрудника Савушкина и разговоров о бывшем шефе с ним не заводил. Но у самого Савелия Галактионовича душа была не на месте, и оттого он едва ли не каждый день забегал на Пречистенку, если не надеясь на весточку от Анатолия Витальевича, то, по крайней мере, удовлетворяя желание поговорить с теми, кому его обожаемый учитель был так же дорог, как ему. Руднев с Белецким визитам Савелия Галактионовича неизменно радовались, поскольку относились к бывшему сыскному надзирателю с теплотой и привязанностью, а кроме того, у них появилась возможность передавать для Таисии Савушкиной, страдающей после родов малокровием, сухофрукты и мясные консервы. Сама Таисия Васильевна наотрез отказывалась от их помощи, говоря, что они и сами далеко не жируют, да и Савелий Галактионович сперва упирался, но друзьям удалось убедить его, что долг отца семейства превыше щепетильной гордости, и молодой человек стал брать продукты и приносить их жене под видом усиленного пайка.
В тот день Савушкин заявился в Пречистенский флигель совсем поздно, когда его уж и не ждали.
— Простите, господа, что я на ночь глядя! — с порога принялся извиняться он. — Но мне нужен ваш совет.
С этими словами Савелий Галактионович выложил на стол папку с пометкой: «Дело №…», далее стояла текущая дата.
— Что это? — поинтересовался Руднев.
— Материалы сегодняшнего происшествия.
— Савелий Галактионович, вы же знаете, что сыском я больше не занимаюсь.
— Знаю, Дмитрий Николаевич! — Савушкин упрямо набычился. — Но это нечто совсем невероятное! А посоветоваться мне, кроме вас, не с кем… Посмотрите, прошу вас!
Руднев нахмурил брови, недовольно хмыкнул, но папку все-таки взял и принялся рассматривать вложенные в нее фотографии. Белецкий заглянул ему через плечо и изумленно поднял брови.
Местом преступления оказался кабинет какого-то учреждения с большим, покрытым зеленым сукном столом и расставленными вокруг него казенными стульями. В одном углу кабинета громоздился огромный несгораемый шкаф, в другом было обустроено секретарское место с телефоном и печатной машинкой. На стене висела карта России, а рядом плакат: «Антанта готовит новый удар! Товарищ, смотри в оба!» В кабинете имелись два больших сводчатых окна с широкими подоконниками, заваленными стопками папок и печатных листов. В целом помещение выглядело пустоватым, бездушным и казенным, а вот разыгравшуюся в нем трагедию никто бы не счел шаблонной.
Убитых было пятеро. Четверых мужчин, видимо, прикончили, когда они заседали за столом: один на председательском месте, двое по правую руку от него и один по левую, но почти на противоположной стороне стола. Пятой жертвой стала молоденькая секретарша, которую смерть настигла на ее рабочем месте. Лишь одно тело, расположенное ближе всего к председательствующему, лежало на полу, остальные продолжали сидеть на стульях либо откинувшись на спинку, либо повалившись на стол. У всех пятерых были прострелены головы. Аккуратные отверстия от малокалиберной пули зияли на лбу или на виске.
— Дикий Запад, а не большевицкая республика, — пробормотал Белецкий.
— Где это произошло? — спросил Руднев.
— В доме номер два по Большому Кисловскому переулку в помещении управления московского комитета соцобеспечения, — пояснил Савелий Галактионович. — Убиты начальник управления, его заместитель, казначей, партийный ревизор и секретарша.
— И каковы обстоятельства? — судя по тону, Дмитрий Николаевич был не слишком заинтригован делом.
— А вот с обстоятельствами все совершенно непонятно, — со вздохом ответил Савушкин. — Ей-богу, мистика какая-то! Все случилось буквально средь бела дня в комитете, полном народу. Эти четверо, по словам свидетелей, собрались в кабинете начальника обсудить отчет партийного ревизора, который регулярно проверяет у них счета, бухгалтерию и еще какие-то там бумаги. На заседании присутствовала секретарша, чтобы стенографировать и вести протокол. Под это мероприятие у начальника комитета было отведено полтора часа времени, а после этого он должен был ехать в Кремль к наркому финансов Гуковскому. Однако в назначенное время начальник из кабинета не вышел и никаких распоряжений шоферу не дал. Шофер подождал еще полчаса и решился позвонить по внутреннему телефону. Ему не ответили. Тогда шофер и еще один сотрудник комитета вошли в кабинет, где и обнаружили трупы. По заключению врача, смерть всех пятерых произошла приблизительно в одно и то же время, где-то за час до обнаружения. Из кабинета ничего не пропало. На месте преступления не оказалось никаких следов сопротивления. Оружия ни у кого из убитых не было. Войти в кабинет можно только через приемную, в которой в это время находилось с полдюжины сотрудников и множество просителей. Там такой сыр-бор постоянно, что твоя базарная толкучка! Иной раз просители скандалы затевают или вой поднимают и рвутся к начальству, поэтому во избежание инцидентов в приемной всегда милиционер дежурит. В общем, все сотрудники и постовой в один голос клянутся, что в кабинет никто не заходил.
Руднев еще раз просмотрел фотографии и с равнодушным видом вернул их в папку.
— Дмитрий Николаевич, вам совсем неинтересно? — разочарованно спросил Савушкин.
Руднев пожал плечами.
— Савелий Галактионович, в этом деле интерес может представлять разве что мотив. Я, откровенно говоря, затрудняюсь вот так с ходу предположить причину, по которой убили трех руководящих работников собеса и одного партийного ревизора… Секретарша, скорее всего, оказалась случайной жертвой… В остальном все очевидно.
— Хотите сказать, что знаете, как было совершено убийство? — недоверчиво осведомился Белецкий, Савушкин же смотрел на Дмитрия Николаевича как на библейского пророка.
Руднев вздохнул и терпеливо объяснил:
— Господа, если мы не берем в рассмотрение вариант убийцы-невидимки, а я все-таки склонен его исключить, то объяснений может быть только два. Первый вариант: убийцей является кто-то из тех, для кого войти в кабинет начальника дело настолько обычное и непримечательное, что свидетели не обратили на него внимания. Другой вариант: все свидетели врут, то есть имеет место сговор, и это тоже означает, что убийцу стоит искать в рядах сотрудников собеса. Если бы дознание вел я, то в первую очередь заподозрил бы шофера и того второго, кто вместе с ним якобы обнаружил тела. Они могли войти, перестрелять всех из пистолета с глушителем, а после поднять шум. Заключению врача такая версия, конечно, противоречит, но в кабинете наверняка было холодно — вон все они в кожанках, а на барышне пуховый платок — значит, тела остывали быстрее, и, возможно, время смерти установлено неточно.
Дмитрий Николаевич отдал папку Савушкину.
— Расскажете мне потом, в чем там дело было, — попросил он Савелия Галактионовича, но явно не потому, что ему и вправду было интересно, а лишь из желания подбодрить молодого человека, выглядевшего так же разочарованно, как ребенок, узнавший, что большая конфета на елке содержит в себе лишь блестящие бумажки, а вовсе не гигантскую карамель.
— Обязательно расскажу, — упавшим голосом пообещал Савушкин и откланялся.
Утром на следующий день Белецкий обнаружил Дмитрия Николаевича в его мастерской, но не работающим над очередной афишей или декорациями, а сидящим на полу и раскладывающим перед собой листы с записями и зарисовками.
— Вы ломаете голову над убийством, про которое вчера Савушкин рассказал? — спросил Белецкий, зная, что Руднев имел привычку именно так думать над расследованиями. — Вы же уже все разгадали: убийца кто-то из своих, а то и вовсе имеет место заговор группы товарищей. Хотя, конечно, остается открытым вопрос о мотиве преступления.
— Подожди с мотивом, Белецкий, — Дмитрий Николаевич подал другу знак сеть рядом и пододвинул к нему рисунки, на которых с фотографической точностью — Руднев обладал феноменальной зрительной памятью — были воспроизведены разные ракурсы места преступления и жертвы. — Тебе ничего странным не кажется?
— Убийца выстрелил пять раз, — начал рассуждать Белецкий, — но никто из свидетелей не слышал выстрелов. Даже если стреляют с глушителем, хлопок довольно звонкий. Его нельзя не услышать из-за двери. А тут целых пять хлопков. Что они там, оглохли все разом? Или действительно сговорились?
— В конторе могло быть шумно, — пожал плечами Руднев. — Посетители галдели. Кто-то орал в телефон. Машинки пишущие лязгали. В принципе, могли и не обратить внимания на хлопки. Тем паче, что дверь обитая и гасит звук. Хотя ход твоей мысли верный. Продолжай.
— У всех пяти жертв прострелены головы, — высказал следующее умозаключение Белецкий, — то есть стреляли наверняка и со знанием дела.
— Та-ак, — поддержал Дмитрий Николаевич. — А еще?
Белецкий задумался, и Руднев подсказал:
— Обрати внимание на положение тел. Судя по тому, что почти все они остались на своих местах, никто из пяти человек не пытался сопротивляться, звать на помощь или бежать, вероятно, даже не вскочил никто.
— Действительно, это странно, — согласился и Белецкий и тут же высказал предположение: — Может, когда их убивали, они были без сознания? Попили чайку, а там снотворное. Нужно спросить у Савушкина, что покажет аутопсия…
— Есть другой вариант, Белецкий, — перебил Дмитрий Николаевич. — Возможно, все произошло так быстро, что никто из жертв не успел опомниться.
— Тогда надо признать, что стрелял человек исключительного хладнокровия и исключительного же мастерства, — заметил Белецкий. — Я смею считать себя отличным стрелком и на слабые нервы не жалуюсь, но, чтобы сделать пять выстрелов, тем более по пяти разным мишеням, мне по самой оптимистичной оценке потребовалось бы секунд десять, а то и пятнадцать, если позиция для стрельбы не самая удобная. За такое время кто-нибудь из жертв успел бы прийти в себя и начать действовать.
— Допускаю, что убийца стреляет быстрее тебя, Белецкий.
Белецкий скептически приподнял бровь, давая понять, что как человек скромный и логический он допускает такую возможность, но согласиться с тем, что виртуозы скорострельности толпами разгуливают по кабинетам управления московского комитета соцобеспечения, все же не готов.
— Если вы правы в своих предположениях о стрелке, то поиск его мне видится делом несложным, — сказал он. — Достаточно копнуть биографии всех собесовцев и найти того, кто был чемпионом по стрельбе или что-то подобное.
— Нет, Белецкий, все не так просто! — возразил Руднев. — Я начинаю думать, что ошибся и выводы мои вчера были слишком скоропалительны. Убийцу следует искать не в собесе.
— А где же?
Дмитрий Николаевич протянул другу ученическую тетрадь, исписанную рукой Терентьева.
— Здесь, — сказал он. — Я нашел его здесь, Белецкий.
— Хотите сказать, что этих пятерых расстрелял наемный убийца из записок Анатолия Витальевича?
— Очень похоже, что так. По крайней мере в нескольких случаях, которые ему приписываются, картина преступления была схожей. Убийца незамеченным проходил мимо свидетелей, убивал с одного выстрела в голову, при этом жертвы не успевали ничего предпринять. Есть предположение, что он был вооружен каким-то модифицированным оружием, которое обеспечивало скорострельность, а также было оснащено усовершенствованным глушителем.
— И кто же он?
— Этого никто не знает. Ни имени. Ни клички. Ни описания внешности. Только слухи в криминальной среде и коллекция нераскрытых убийств с характерным modus operandi[23].
Белецкий пролистнул тетрадь, пробежал глазами несколько фрагментов.
— Дмитрий Николаевич, — сказал он наконец, — у этого типа редкостный послужной список: видные политики, высшая знать, миллионщики, властители дум, в крайнем случае Иваны[24]. Четыре партийца средней руки — совсем не его калибр!
— Именно калибр, как ты выразился, меня и смущает, — вздохнул Руднев. — Подозреваю, что кто-то вызвал из преисподней этого ангела смерти для какой-то чрезвычайно серьезной игры.
— Считаете нужным предупредить товарищей из уголовного розыска?
— По крайней мере, считаю нужным предупредить Савушкина.