В детской тихо. Михаил первым вошёл, а мне указал на небольшую нишу за дверью, не то чтобы спрятаться, но лучше, чтобы меня пока лишние глаза не видели.

Удивлённые, шушукающиеся няньки гуськом вышли из покоев юного княжича и разбрелись по своим кельям. Меня и не заметили.

Как только всё стихло, я осторожно, крадучись прошла в спальню сына и обомлела. Чуть было не упала, ноги не слушаются, в глазах светляки вспыхивают, и стены вокруг меня кружиться начали. Не в силах справиться с нахлынувшим волнением, присела на лавку у стены и любуюсь на сыночка.

— Что же ты, милая моя, подойди, возьми сына на руки.

Он подманил меня рукой, а я боюсь до оторопи, а что, если мой же сынок, меня же не признает. Что если заплачет и отвернётся. Ведь я для него сейчас чужая, а это последняя проверка…

Собираю остатки сил, поднимаюсь и протягиваю руки к малышу. Богдан как-то по-взрослому взглянул на своего отца долго, не моргая смотрел в глаза, потом повернулся и также долго изучал меня.

Это мгновение показалось мне бесконечностью — прекрасной, головокружительной. Мой сынок, вот он, рядом, как я истосковалась по нему, как истосковалась, что чуть не задохнулась, коснувшись его маленькой нежной ручки.

И вдруг он решился.

Улыбнулся и пошёл ко мне на руки, пусть, даже не посчитав меня матерью, а новой нянькой, каких у него много, а я самая молодая и милая. Но это не важно, он принял меня, прижался своим крепеньким тельцем, и мои руки ощутили ненаглядную тяжесть, ту, от которой сердце материнское успокаивается, душа раскрывается цветком и наполняется радостью. И всё слилось в один волшебный узор, где не существовало ни прошлого, ни будущего, только этот нескончаемый, сладкий миг, который хотелось растянуть на целую жизнь.

— Он тебя признал. Ты моя лада, любовь моя Сонюшка…

Он обнял нас с сыном, и мы замерли, под его защитой, и укрытые его любовью от всех бед. Но это лишь иллюзия, над нами висит непреодолимое бремя закона и власти, какие даже моему всесильному мужу не преодолеть.

А про проклятую метку я даже думать боюсь.

— Михаил Васильевич! — за моей спиной послышался до боли знакомый голос.

Матушка вошла в детскую и с видом весьма недовольным. Её траурный наряд, и красные от слёз глаза стали укором нам.

Поймала зятя на таком, что и язык не повернётся вышептать. Обнимается с какой-то девкой, да ещё и младенца невинного на руках держат.

— Это не простая девица, это Софья вернулась. Сомнений быть не может…

Я даже сообразить не успела, и за рукав дёрнуть мужа. С моей матушкой такие заявления не пройдут, она слишком строга, у неё ярая нетерпимость к неверности, и она не видит во мне свою красавицу-дочь, а видит шлюху или ведьму, околдовавшую зятя, а может быть, и сжившую со свету её Сонюшку.

Мне и магией не надо обладать, чтобы поймать эту ужасную мысль в сознании матушки.

Она покраснела от ярости, если бы не Богдан, то и с кулаками на меня накинулась и за косу оттаскала, выместила всю злобу за гибель Софьи.

— Она ведьма. Змея! Пусть притворилась юродивой, но все ведьмы так делают, а теперь она решила занять место моей дочери даже в спальне внука! Вы все мужики одинаковые, чуть только увидели смазливую мордашку и всё. Тут же целоваться, обниматься. Моя дочь на погосте лежит, ты сам её в могилу опускал, совсем недавно. И сорока дней не прошло… Предатель! Ненавижу тебя. Ненавижу. Это ты и сгубил мою дочь…

Я эти слова слышу, а по телу как удары, да такие больные, что хочется согнуться. Сжаться в комочек или раствориться. Собираю в себе все силы и шепчу:

— Это я, мама, не могла оставить сына, вот и вернулась…

— С того света только ведьмы возвращаются! Да у твоего прадеда была магия в силах, но не верю я во все эти пакости. Ты — ведьма…

Внезапно от ужаса, что она сейчас растрезвонит эту ужасную новость по всему княжеству, я сделала то, что не должна делать. Ужасный проступок, на какой она меня вынудила.

Я каким-то невероятным усилием воли вдруг приказала ей молчать. Ровно так же, как мне приказал молчать неведомый колдун.

Мама открыла рот, чтобы крикнуть очередное обвинение, но не смогла и звука произнести. Вытаращила глаза от ужаса, схватилась за горло и беззвучно сыпля проклятья на «ведьму».

— Все, кто касаются этого дела, теряют дар речи, это проклятье перестаёт действовать за пределами дворца, — внезапно произнёс Михаил, не понявший, что в этом случае, моя пакость сработала. Но я не смогла иначе. Ради сына, и пока у меня не появится больше доказательств лучше, чтобы она молчала. Поэтому её не отпустит даже дома.

Так хочется подойти, обнять её и прошептать ласковые слова, но этим я только сделаю хуже всем.

Пелагея резко развернулась, вышла из спальни и через час молча покинула дворец. Михаилу пришлось уйти, чтобы больше ни у кого не возникло никаких романтических подозрений на наш счёт, а я осталась в покоях сына с тремя верными служанками, и одна из них — моя дорогая Липа. Её сам князь приказал привести и сделал моей самой близкой помощницей.

Какое счастье, что милая Липа ласково улыбнулась и как сердцем почуяла во мне близкую душу.

Весь вечер я вышивала одеяльце моему сыну. На ночь мы его им и укрыли. Так, спокойно сынок не спал со дня моей гибели. Как жаль, что я не могу ему спеть свою колыбельную. Но её теперь поёт Липа…

Прошу простить тех читателей, кто ненавидит иллюстрации, но этот сюжет невозможно оставить без картинок, выбрать не смогла, потому несколько.