— Ратмир Васильевич! А что крадучись, да мимо моих покоев, словно что-то скрываешь? Столько дней не видел тебя, брат мой. Теперь понимаю почему, прятки у нас снова, как в детстве?

Михаил Васильевич к вечеру завершил дела неотложные и сейчас собрался проведать тёщу и сына, узнать, ладно ли Пелагея Андреевна устроилась в новых покоях. А здесь случайно брата встретил и тот явно шёл тише обычного, намереваясь проскочить через узкий переход между своими покоями и княжескими.

— Не хотел тебя, брат, тревожить. Но, как ты сурово-то с воеводой, — Ратмир сделал вид, что не спешит и не крадётся, и почему-то посмотрел на лестницу, словно там кто-то сейчас есть. И шумно выдохнул, скрывая раздражение от неминуемого разговора, исход которого для него уже очевиден, что Михаил тотчас и подтвердил, сказав довольно резко, резче, чем следовало говорить с родным братом:

— Да, так будет со всеми, кто преступает закон и говорит слова лживые на невинных. Особенно на невинных и умерших. Он посмел умолчать о преступном деянии против нашего рода, понимаешь ли? Против нас затеяли дело нехорошее, и первой пала Софья, потому я тебя обыскался, предупредить, об осторожности попросить.

— Мне кажется, ты уж слишком натянул тетиву, скоро лопнет, я должен тебе сказать, всё равно не сегодня, так завтра узнаешь…

Ратмир красавец, высокий, широкоплечий, сильный, и лицом пригожий, на него все девы заглядываются, и немудрено, после старшего брата он первый жених в княжестве. И сейчас Михаил вдруг учуял новый след на младшем брате, и не самый добрый, тревогу в сердце вызывающий.

Неужто и этого переманили враги на свою сторону.

— Нехорошо здесь говорить. Хоть и тихое место, но пройдём ко мне…

Молча прошли в кабинет, двери заперли, сели не за стол, а на кресла напротив друг друга, однако настороженность так и не пропала.

— Говори, какую новость ты так тихо проносил мимо моей двери…

— Я обручился…

— Вот как? С кем из девиц, рода какого? И почему мне ни слова не сказал?

— У тебя траур, горе, о женитьбе, и я не должен бы думать. Но у нас уже давно с Лютицей всё обговорено. Мы друг друга любим, и её батюшка нас благословил.

Желваки на лице Михаила заметно заиграли, выдавая бурю, что сейчас неминуемо нагрянет. Сжал кулаки до хруста, сдерживая рвущуюся наружу ярость — ещё миг, и он сорвётся. Но нет: князь резко выдохнул, и пристально теперь смотрит на брата. Взгляд остался ледяным, хотя в глубине зрачков ещё пляшут отблески гнева.

Чего угодно ожидал, но, чтобы родной брат, родная душа, его крепость и спина, до того как сынок вырастит, и переметнулся на сторону соперника.

Ладно бы Лютица была писаной красавицей, но нет. Обычная, скучная дева, последняя дочь в семье, вся в мать свою, большерота, и, говорят, упряма. Да и других прелестей женских в ней кот наплакал, хоть бы умом взяла, но нет, и в этом промашка вышла. Когда за него её пытались посватать, то одного взгляда оказалось достаточно, чтобы не продолжать разговоры о помолвке.

Но все эти мысли Михаил оставил при себе, тут надо бы мягче и не наломать дров с молодым и горячим Ратмиром, иначе доверие растает и конец всему, но всё же решил сначала надавить:

— Ты разве не чуешь подвох, брат? Они на тебя оморочку навели, присушили, или как там у тёмных ведьм это называется.

Ратмир вспыхнул, надул губы, вроде муж взрослый, а порой ведёт себя хуже дитяти. Вот и в этот раз не сдержался и выдал брату старшему не стесняясь.

— Ты во всех теперь врагов видишь. Волковы со всем уважением к нам. Мы с ними должны обоюдно выступать, а не порознь, иначе не миновать усобицы, да в одном городе, это же хуже всего.

Михаил уж понял, куда разговор заведёт, встал с кресла, заложил руки за спину и сделал несколько шагов, памятуя давний разговор с батюшкой, о том, как легко на поле боя, когда враг виден и честно вышел биться. И как трудно в политике, когда враги исподтишка выбивают опоры, одну за одной, и когда никого рядом не окажется, вонзают предательский нож в спину…

Вот ровно это сейчас и происходит, хочется отдать Волкову должное, умён, хитёр, и на плаху себе интриг нагребает. Успел через дочь налить грязи в душу парня, уговаривать Ратмира сейчас невозможно, каждое слово он сейчас воспримет в штыки и озлобится.

— Хорошо, ты прав, Ратмир, прав во всём. Я лишь по тому судил, что между нами мужчинами говоря, Лютица не красавица, и не так умна, да упряма, тяжко будет тебе с такой женой, даже в постели получишь колючки вместо ласки. Жена — это не только для сердца радость, ты уж знаешь, как это сладостно ласкать свою ненаглядную.

Проговорил и сорвался голос, пришлось помолчать немного, закрывая боль, тоску и печаль оттого, что он сам никогда больше вот так не приласкает Софью. Но выдержал и продолжил непростую хитрость городить, да брата с дурного дела ненароком сбивать.

— Ты, братец, молод. Но раз выбрал, то я не смею тебе препятствие чинить, даже ежели сам отец Волков что-то недостойное против нас совершил, Лютица не виновата. Выжди положенный срок траура и женись, раз невеста по сердцу пришлась. Всё же Софья тебе не чужая была, да и я как на твоей свадьбе буду сидеть, чернее тучи? А за это время ещё к невесте присмотришься. Но помни, ближе тебя у меня сейчас никого нет, но и запретить я тебе не могу.

— Хм, не думал я, что ты так быстро согласишься. Ждал крика и ругани, ведь ты против Волковых во всём, а тут… Или слабость свою почуял?

— Моя слабость в честности, я с тобой говорю, не таясь и злых умыслов, навредить тебе, Ратмир, у меня нет и не будет. Ты сын матери моей! Понимаешь ли, что это значит? Вот и я об этом. Но если этот союз сделает тебя несчастным, мне будет больно вдвойне. Вот такое моё слово, братец. Не о политике я сейчас пекусь, а о твоём мужском счастье. Уж поверь, плохая жена — хуже каторги, и это на всю жизнь!

Ратмир широко раскрыл глаза и смотрит на брата, как на диво дивное, словно впервые встретил:

— Как ты вывернул дело, хорошо, раз ты уступаешь, чему я весьма удивлён, то я послушаю совета и сделаю, как ты просишь. Траур выдержим и о помолвке объявлять не будем. Но одну просьбу всё же хочу передать.

Ух, каких трудов стоило Михаилу не вспылить, прекрасно понимая, о какой просьбе сейчас пойдёт речь, подлецы вывернули, знали через кого просьбу послать, чтобы не получить отказа.

Ратмир, словно не заметил, как у брата лицо помрачнело, послание тут же и выдал:

— Платон Антипович по материнской линии Лютице дядя, они слёзно просят отпустить его…

— Отпущу, но он посмел, не имея оснований и доказательств, обвинить Софью в предательстве. Три дня посидит, ежели слова раскаяния услышу, то отпущу. А если нет, то придётся ему ждать окончание дела об отравлении челяди, тут уж прости, брат, но закон есть закон. Оправдаю во всеуслышание имя покойной княгини, тода и воеводу отпустим, если его вины нет.

Здесь Михаил снова слукавил, а Ратмир, видать от Лютицы глупостью заразился и подвоха не заметил, принял за чистую монету и спорить, настаивать не решился.

— Тогда три дня и волю, и я при вашем разговоре хочу присутствовать, сам услышу его слова и твой ответ. Чтобы без подвоха…

— Как скажешь, ничего тайного в этом разговоре не будет. А теперь, раз у меня всего три дня, то будь любезен, иди к себе, а я с Григорием переговорю по этому делу. Надеюсь, что всё выяснится…

Старший брат по-отцовски похлопал по плечу младшего и выпроводил за дверь, одновременно потребовал от лакея срочно позвать гридня Горячева.

— Он уж ждёт, приехал из города, трижды просился, говорит, дело сложное, да такое, что…

— Хватит болтать, тоже мне, глашатай, зови молча, — если с братом Михаил сдерживался как мог, то сейчас лакею посчастливилось услышать всю мощь княжеского голоса.

Но и звать гридня не пришлось, сам Григорий прибежал, взглядом показал на пачку старых бумаг и свитков.

— Нашёл?

— Да! Здравия желаю, дело такое любопытное выкрутилось, но доказательства все косвенные, боком притянуты. Однако ниточка ведёт в очень интересный дом, сейчас всё покажу и расскажу…