«Знаешь, мне бы очень хотелось остаться — остаться в этом. Впервые за долгие годы у меня возникло ощущение, что я дома. Здесь, в этой чужой квартире, там — в твоём доме, в лесу, в этом моём магазине, среди этих старых вещей, которые теперь для меня — как соседи, которые вечно чем-то норовят поделиться, о чём-то поболтать… В трамвае, на дороге, ведущей от дома до работы. Даже на дороге — я дома. О, эти солнечные углы утренних зданий! Ты знаешь, как они теперь для меня светятся? И окна… Как светятся окна! Никогда со мной такого не было — и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я прислушиваюсь к себе: как долго это продлится? Может ли всё это не заканчиваться никогда, а только менять золотистую шкурку, линять, каждый раз перерождаясь во что-то новое, ещё более удивительное? Когда в ответ на эти вопросы во мне поднимается волна, я слышу в её плеске счастливое «бесконечно», «всегда», «да»… Это «да» она перекатывает, как камешек, шлифуя его до блеска, каким не блестит и само золото. А в это время что-то в глубине — там, очень и очень глубоко — говорит иное. И это не столько «нет», сколько протест против самого вопроса, какой-то ропот, адресованный моему любопытству. И тогда я возвращаюсь в настоящее, изо всех сил держусь на плаву, как держишься ты (хотя так уверенно я не могу, признаюсь), но что-то то и дело тянет меня на ту глубину. А если не тянет, я как бы невзначай оборачиваюсь и вижу змеиную головку над водой… Возможно, это последствия пережитого стресса, возможно — тревожность, возможно — что-то ещё, с чем я в себе не знакома…

Но больше всего, больше даже чем этот «дом», чем «да» и «нет», меня волнует вот что: почему это письмо я не смогу тебе отправить?

Почему, поставив последнюю точку или последний вопросительный знак, финальное «люблю», я сложу этот листок вчетверо — и нет, не сожгу и не порву его, а положу в какой-нибудь блокнот. На память. Ты же знаешь, вероятно, эти случайные встречи со старыми письмами — полученными сто лет назад или неотправленными, с черновиками писем или выдержками из них. Спустя годы лезешь в комод или шкаф за чем-то простым, за книгой или какой-то квитанцией — и тут тебе приходит это письмо. В исписанном самолюбивой юношеской рукой блокноте, в конверте, не разрезанном, а разорванном, в студенческой тетради по исторической грамматике, в папке со старыми рисунками, в коробочке, где лежат шишки какого-нибудь давнего можжевельника, пробка от счастливого вина, старая банковская карточка из того времени, которое не хочется забывать. Удивительно, что эти письма всегда приходят вовремя… Я пишу это письмо тебе, но адресатом — знаю — окажусь сама. Что я себе отвечу тогда, стоя на стуле у открытых антресолей? Даже любопытно… Вот сейчас оно допишется и отправится в тот самый долгий ящик. Я даю тебе слово не перечитывать его до того момента, пока оно само вдруг не отыщет меня. А это случится, обязательно случится. И, чтобы это случилось, его нужно поскорее забыть. Таковы правила этой почты. А пока ещё помню, пока ещё здесь — знай: люблю… В добрый путь!

P.S. А если ты тоже пишешь себе такие письма?…»