Каково это — быть человеком, меня, честно говоря, никогда не интересовало. Как говорит дедушка Пироп, «с тем, кого ешь, лучше не разговаривать». А всякий дракон знает — нет пищи опаснее человека.

Разумеется, я еще маленькая, людей толком не видела, только их драгоценности и книжки. Драгоценности у них восхитительные, а вот книги меня бесят. Только чернила попусту тратят! Как я ни щурилась, а дальше первой страницы из скрюченных путаных строчек продвинуться не сумела — ничего не разберешь. В последний раз я так разозлилась, что спалила целых три книжки дотла, и всего лишь потому, что сердито вздохнула.

— У тебя совсем нет возвышенных чувств? — вознегодовал мой братец, увидев, что я натворила. Яспис собирался в философы, поэтому старался всегда сохранять спокойствие, но хвост у него сейчас угрожающе задергался, и по всей нашей пещере разлетелись золотые монеты, а он сердито смотрел на груду, которая дымилась перед моим носом.

— Ты только подумай, каждую из этих книг написало существо, у которого мозг в половину твоей подошвы, — важно изрек он. — Но даже у такого малютки терпения больше, чем у тебя!

— Да что ты говоришь?

Я обожала выводить нашего больно умного Ясписа из себя… А теперь, когда я изничтожила своих крошечных бумажных врагов, как раз хотелось позабавиться. Так, что я приготовилась, и у меня даже чешуйки встопорщились от удовольствия.

— А по мне, у всякого, кому охота тратить время на эти муравьиные каракули мозгов, что у муравьишки.

— Р-р-р-рык! — яростно зарычал Яспис, ринулся вперед и приземлился ровно туда, где я сидела секунду назад. Не ожидай я нападения, он бы впечатал меня в гору бриллиантов и изумрудов, и я бы ободрала всю свою чешую, а она у меня пока еще нежная. Но в груду самоцветов врезался сам Яспис, а я радостно прыгала у него на спине и тыкала его носом в кучу камушков.

— Дети, угомонитесь! — Наша многострадальная мама подняла голову и вздохнула, так что по пещере снова полетели золотые монеты. — Тут кое-кто пытается поспать, потому что устал после долгой и трудной охоты!

— Я бы помогла тебе охотиться, — сказала я, скатываясь с Ясписа. — Вот если бы вы меня взяли…

— У тебя чешуя еще не отвердела — ее даже волк прокусит. — Мама снова положила огромную голову на передние лапы, сверкавшие синевой и золотом. — Я уж не говорю о пуле или заклинании, — утомленно добавила она. — Вот лет через тридцать, когда ты подрастешь и будешь готова летать…

— Не хочу я ждать еще целых тридцать лет! — завопила я. Голос мой эхом заметался по нашей пещере, и из соседних тоннелей возмущенно и сонно заворчали дедушка и обе тетушки. Но я и внимания не обратила. — Не хочу вечно торчать в этой норе, в этой горе, никуда не летать, ничего не делать…

— Вот Яспис тратит юные годы с толком — изучает философию. — Куда только подевалась усталость! Мама заговорила твердым, холодным голосом — совсем как бриллиант. Она вскинула голову, ее длинная шея поднималась надо мной все выше и выше, и огромные золотые глаза сузились в грозные щели — так и нацелились на меня, ее непослушную дочку. — Другие драконы тоже эти тихие годы даром не теряют: кто занялся литературой, кто историей, кто математикой, кому что по душе. Скажи мне, Авантюрина: а ты нашла себе что-то по душе?

Я скрежетнула зубами и заскребла когтями правой лапы по груде золота.

— Да ну, уроки — скукотища!.. Я хочу путешествовать и…

— А как, скажи на милость, ты намерена разговаривать с теми, кого повстречаешь в своих путешествиях? — вкрадчиво поинтересовалась мама. — Или ты продвинулась в изучении языков больше, чем мне представляется?

Яспис за спиной у меня сдавленно хихикнул. Я развернулась и пустила в него сполохом. Он не стал уворачиваться — позволил огню вспыхнуть прямо ему в нос, ничего ему от этого не сделалось. Только глазами блеснул — веселился.

— Я и так уже говорю на шести языках, — промямлила я, снова повернувшись к маме.

Но голову опустила — взглянуть ей в глаза не смела.

— В твоем возрасте твоя сестра уже владела двадцатью языками, — и писала, и свободно изъяснялась, — сказала мама.

— Хм…

Выпалить огнем в маму я, разумеется, не могла. Но вот будь тут сестрица Лазурита, я бы ей задала, — только ее с нами нет, она живет далеко-далеко, в великолепном и единственном в своем роде дворце, огромном, вполне подходящем для дракона. Лазурита у нас поэтесса, она сочиняет эпические поэмы, от которых прочие драконы прямо в восторге, — да и все, кто с ней только ни познакомится, начинают ее боготворить, будто она королева какая-то.

С моей сестрой никому не сравниться. Даже и пробовать нечего.

Я чувствовала, как мама сверлит меня глазами — будто прочитала мои мысли.

— Слово, — процитировала она одного из любимых Ясписом философов, — вот величайшая сила дракона, стократ превосходящая клыки и когти.

— Знаю, — неохотно ответила я.

— Точно ли знаешь, Авантюрина? — Изогнув шею, мама склонила массивную голову и заглянула мне в глаза. — Отвага — одно дело, а безрассудство — совсем иное. Может, ты и считаешь себя грозным чудовищем, но за пределами этой горы не уцелеешь и дня. Поэтому лучше поблагодари-ка судьбу, что за тобой есть кому приглядеть — тем, кто старше и умнее.

Две минуты спустя мама уже спала, и ее глубокое дыхание мерным эхом отдавалось под сводами пещер — такое спокойное, будто мы с ней и не ссорились.

— Не уцелеешь и дня? — шепнул Яспис, как только убедился, что мама крепко спит. Он стряхнул со спины последний самоцвет, застрявший в чешуе, и ухмыльнулся, оскалив все зубы. — Какое там! Ты и половины дня не уцелеешь, вот что. Даже четверти — уж я тебя знаю.

Расправив крылья, я сердито сверкнула на него глазами.

— Я сумею сама за себя постоять. Я больше и свирепее всех обитателей этих гор.

— Но смекалистее ли? — фыркнув, поддел меня братец. — Готов поспорить на все золото в этой пещере — по части философских споров тебя даже волки обойдут. И они уж точно ничего не поджигают каждый раз, как проиграют!

— Да что ж это такое! — Я в сердцах ударила хвостом. Но деваться было некуда. Стены пещеры смыкались вокруг — как будто все теснее с каждой минутой, давили, не давали дышать.

И просидеть в этой западне еще тридцать лет, выслушивая, как родственнички отчитывают меня за то, что мне тут скучно?

Никогда.

Вот тут я и поняла, что именно мне надо делать.

Нет, кто бы что ни говорил, я не дурочка. Поэтому я выждала, пока Яспису надоест меня дразнить и он устроится читать одну из новеньких человеческих книжек, ту, что я еще не спалила. Какой-то там очередной философский трактат. Значит, в ближайшее время братцу будет не до меня.

— Пойду прогуляюсь по тоннелям, — сообщила я, когда он перелистнул когтем уже пятую страницу.

— Угу, — отозвался Яспис, даже не подняв глаз. — Авантюрина, ты только послушай: этот автор полагает, будто есть мясо безнравственно! И рыбу тоже, ты подумай! Он не желает причинять боль ни одному дышащему созданию и потому питается лишь растениями. Поразительно, а?

— Поразительно? Да он с голоду помрет! — Я содрогнулась и прижала уши. — Говорила я тебе, у людей вместо мозгов труха.

Но брат меня уже не слушал. Он поднес крошечную книжку поближе к глазам, урча от удовольствия и блаженно выпуская струйки дыма из ноздрей.

Я аккуратно переступила через его хвост. Передними лапами, потом задними. Путь к свободе был открыт.

По тоннелям разносился раскатистый храп. Каждый в своей пещере, крепко спали дедушка Пироп, тетушка Турмалина и тетушка Смарагда. К счастью, сейчас, когда солнце высоко в небе, вряд ли кого-то из них разбудит легкое царапание в темном уголке. Я еще два года назад обнаружила боковой тоннель, слишком тесный для старших, и вот теперь, извиваясь, ползла по нему на животе. На самом верху был выход наружу, и я надежно заткнула его каменюкой размером со свою голову. Это было мое секретное место, самое любимое в мире.

Конечно, я давным-давно показала его Яспису, но он сюда лазал редко — только если я его притаскивала. Для него главное счастье в жизни — свернуться в пещере с книжкой или марать бумагу чернилами, макая в них коготь, и строчить длиннющие комментарии к прочитанному.

Так что секретным выходом из пещеры владела в основном я. Отвалишь камень, высунешь нос, глубоко дышишь свежим воздухом внешнего мира и смотришь, как по небу плывут облака. Двинуться дальше я никогда не решалась, но подолгу лежала, глядя вдаль и мечтая, как в один прекрасный день мне позволят расправить крылья и взлететь в бескрайнее небо.

Но сегодня я впервые в жизни решила перейти от мечтаний к делу.

Теперь-то я докажу Яспису — и маме тоже! — что уже выросла и вполне самостоятельна. И тогда взрослым нечем будет крыть, и они не смогут больше держать меня взаперти.

Вся дрожа от волнения и предвкушения, я тесно прижала крылья к бокам и двинулась наружу — в большой мир, к свободе.

Выбраться из тоннеля оказалось труднее, чем я предполагала. Плечи у меня в последний миг застряли, и я едва не зарычала от досады. Но пришлось прикусить язык и проглотить клубы дыма, которые норовили вырваться и полыхнуть огнем. Шуметь было нельзя. Но наконец — пумс! — я выдралась на свободу. От сильного рывка шлепнулась на камни и… заскулила от боли. Ведь скала была неровная, твердая, и я оцарапалась — и теперь на моих серебристо-пунцовых крыльях были ссадины и дырки.

Что говорила мама? «У тебя чешуя еще не отвердела, ее даже волк прокусит…»

Я стиснула зубы и поднялась на все четыре лапы, а пораненные крылья нянчила, прижимая к бокам. Каждый порыв ветра теребил их, и я морщилась, но с тихим утробным рычанием отогнала боль.

Так, сегодня попробовать летать не получится. Неважно. Чтобы поймать добычу, летать вовсе не обязательно.

Передо мной впервые в жизни распахнулась синева неба — вот она, свобода. За спиной у меня вздымалась острая вершина нашей горы. Внизу расстилалась лесистая долина. А между ними, где-то в зеленых холмах, на каменистых тропах, бродили крошечные люди и звери.

Принюхиваясь к запахам добычи, я направилась вниз по склону.