Сегодня мне намного лучше. Голова почти не кружится, только если сильно трясти. Но я не болванчик и не болван, чтобы специально ухудшать ситуацию. Хочу домой.

Весь день сдаю анализы, кровь. Томография, капельницы, таблетки, уколы – круговорот белых халатов в моей палате. Врач говорит, что динамика хорошая и, возможно, завтра меня отпустят, чему я очень рад. Вчера вечером ко мне подселили мужика. Кто-то треснул ему по башке, когда он возвращался домой, и сегодня этот контуженный мучает меня то расспросами, то жалобами на свою несчастную жизнь.

Вообще неинтересно.

Зачем ныть, если сам ничего не меняешь?

Директриса устроила флешмоб. В поддержку меня она создала группу в телеге и теперь с обеда в неё пишут все, кому не лень. Показуха! Но пару сообщений от одноклассников я всë-таки глянул. Забавно, что те, кто ещё в пятом классе надо мной издевался, теперь лебезят на камеру и шлют чуть ли не признания в любви.

Женька до сих пор не пришла. Отправил ей смс час назад, но оно не доставлено. Звонил – недоступна. Не знаю, что думать. Ненавижу чувство неопределенности. Когда рёбра, словно капкан, сдавливают грудину, лишают возможности дышать, а я –– дикий зверь, попавший в эту ловушку. Чую опасность и скорую смерть. Часы на стене показывают семь вечера. Еще час и всё. Я умру, если Женька не придёт.

Нет, конечно не в прямом смысле, но буду мучиться в агонии неведения.

Может, её мама сегодня на дежурстве? Как раз к соседу по палате приехала жена и слушать их разговоры совсем не хочется. Пойду спрошу.

Стараясь не делать резких движений, я встаю с кровати и выхожу в коридор. В соседних палатах шум, голоса. Не торопливо шаркаю до поста, где сидит медсестра и что-то пишет за столом.

– Здравствуйте!

– Плохо себя чувствуешь? – Женщина отвлекается от письма и внимательно на меня смотрит.

– Нет, всё хорошо. Просто хотел спросить… Медсестра… Ее зовут Анна Сергеевна Мирошина – скажите, она сегодня будет?

– Анна Сергеевна? Должна. Часам к девяти. Что-то передать?

– Нет, спасибо.

Почему, когда что-то или кого-то очень ждёшь, то время тянется бесконечно, а когда хочется растянуть мгновение, посмаковать каждую секунду – оно проносится мимо со скоростью болида?

Сосед со своими разговорами достал. Не отвлекает, а, наоборот, раздражает. Почти девять, и я весь на взводе. Сообщение так и не доставлено, телефон недоступен.

– Так, рыцари, готовьте попки! – постучав, мама Жени заходит в палату с металлическим разносом.

Наконец! Я улыбаюсь: теперь понятно, почему Женька так сказала в прошлый раз.

– Здравствуйте! – сажусь на кровати, выше поднимаю подушку. – Я вас ждал.

На самом деле очень.

– Меня? – она удивляется, ставит разнос на тумбу соседа, и не глядя на меня, готовит шприц к уколу. – Или Женю?

Анна Сергеевна поворачивается в мою сторону, выпуская из шприца лишний воздух и бросает на меня взгляд, полный загадки.

– Просто она говорила, что придет. С ней всё в порядке?

Анна Сергеевна напряженно вздыхает и, протерев спиртовой салфеткой кожу соседа, всаживает иглу ему в задницу, вливает в него лекарство.

– Уже да.

Не понял! Что значит уже?

Моя очередь. Жду, когда подойдёт, и ещё больше жду пояснений.

– Поворачивайся, – мягким тоном командует она и готовит лекарство.

Послушно выполняю приказ и приспускаю резинку трико. Чувствую резкий запах спирта, холодок касается кожи.

– Что значит уже? – смелею, но тут же стискиваю зубы, когда игла протыкает кожу и лекарство вместе с тянущей болью заполняет мышцу.

Женина мама прижимает к коже салфетку, убирает руку. Я поправляю штаны и переворачиваюсь на спину, волнуясь, жду ответ.

Она смотрит на меня внимательно и совсем не улыбается:

– Напали на неё, когда шла на остановку. Какие-то хулиганы, пять человек.

Она кладет шприц на разнос, а капкан в моей груди с каждым её словом сдавливает сильнее. Так сильно, что приходится сжать кулаки, чтобы сбить напряжение.

– Её изна… – резко выдыхаю, не в силах произнести это слово. – Избили?

Гадаю и, кажется, что мои же слова избивают меня самого, пинают под дых. А глаза Анны Сергеевны округляются, выдают ужас:

– Тьфу на тебя, дурачок! – приложив ладонь к области сердца, она восклицает. – Не дай бог!

Не будь у меня сотряс, она бы точно влепила подзатыльник.

– Только напугали и измазали грязью, представляете?

Анна Сергеевна почему-то ищет сочувствие не у меня, а у мужика. Тот сочувствует, но слишком театрально. Он кивает и медсестра переводит взгляд снова на меня.

– Так долго собиралась, макарон тебе наготовила. Красивая вышла из дома, а они… утопили в луже документы, ключи и телефон, подонки, – она задумчиво качает головой. – Поэтому к тебе и не приехала, а предупредить не смогла.

– Я их найду, – говорю твёрдо и злюсь на себя: нахрен мне нужны были эти макароны. – Они подписали себе смертный приговор!

Цежу сквозь зубы, пытаясь справиться с гневом.

– Так, герой! Я вижу, что моя дочь тебе нравится, но я не хочу, чтобы следующее её посещение оказалось посещением твоей могилы! Поэтому – давай-ка без резких движений! Договорились? Тебе противопоказано, – она строжится, вскидывает бровь и буравит меня взглядом. – Мы сами как-нибудь разберёмся.

Стиснув зубы, я делаю вид, что соглашаюсь, киваю, а у самого внутри всё кипит.

– С Женей всё хорошо, просто испугалась немного. Документы мы восстановим, телефон купим. Поэтому, твоя единственная задача – поскорее поправиться. Ты нужен ей. Живой и здоровый.

– У меня не так много друзей, чтобы закрывать глаза на такие вещи, – я делаю над собой усилие и говорю спокойно.

– Друзей? Ну да…. – она вздыхает с улыбкой. – Поправляйся, друг.

Анна Сергеевна берёт с тумбы разнос, а я невольно улыбаюсь, прокручивая в голове её слова.

Я ей нужен….

От этой мысли капкан ослабляет хватку, дарит тепло, щекочет сердце.

– Поправляйтесь, мальчики, – открывая дверь, Женькина мама, оборачивается.

Как только она выходит из палаты, я снимаю телефон с зарядки.

– Симпатичная сестричка, не то, что утром! Да… .

Сосед мечтательно улыбается, глядя на дверь.

– Она замужем, а у вас есть жена, – обрубаю его фантазии.

– Одно другому не мешает.

– А вам, видно, мало дали по башке.

– Да, что ты понимаешь? – он достаёт из ящика тумбы потрепанную книгу и, раскрыв на середине, изображает умника. – Доживёшь до моего возраста, будешь петь по-другому.

Дебил!

Закрываюсь с телефоном в ванной.

Нахожу в контактах номер Иванова. Не помню, когда и по какой причине записал, но видно настал повод позвонить.

Отвечает на вызов со второго раза.

– Если я узнаю, что это твоих рук дело – я тебя размотаю, понял?! – сходу запугиваю, чтобы знал, что я не шучу.

– И тебе доброй ночи, Барсук! Ты там совсем отъехал? Че за предъявы?

– Ты подослал к Женьке пятерых?! Зачем? Она не причём! Это я попросил её прийти и поддержать. Мне предъявить слабо или опять струсил? Наезжайте на меня, а Женьку не трогать, понял?!

Ору на него в трубку.

– Тебе там озверин колят? Ты можешь нормально изъясняться?! Подослал, Женька, струсил, пятерых… ты о чем Барсук? Я не догоняю твой ассоциативный ряд.

Ух ты, мля, новые словечки.

– Ладно. Даю последний шанс признаться. На Женю, сегодня напали пятеро идиотов, изваляли в грязи, утопили вещи. Избили. Ты подослал?

– Ты дебил, Барсук?! Нахрена мне это надо? Я девчонок трахаю, а не бью! И вообще, я сегодня с горшка с утра не слазию, кстати, благодаря твоей Жене!

– Вот именно, Иванов! Моей Жéне! Узнаю, размотаю тебя и весь ваш класс!

– Ты точно не в себе! Во-первых, я не в курсе за эту ситуацию и узнаю только что от тебя, но я выясню кто, что и почему. А во-вторых, с какого хрена она стала твоей? Напомни-ка этот момент.

– Тебя это не касается.

– Ещё как касается, Макс!

– Я тебя предупредил!

– А я тебя услышал, – он усмехается, – но слушать не буду. Поправляйся там, а то достойных соперников нет.

– Пошёл ты!

– И тебе того же!

Отключаюсь. Если завтра не выпишут – сбегу!

Ворочаюсь, не могу уснуть. Как представлю, что Женька одна против пятерых ублюдков, как над ней издеваются, так зубы сводит от злости.

Иванов, вроде, не врёт. Тогда кому хватило наглости? Может, не из-за меня? Может, «залётные» из другого района, а Женька просто встретилась на пути?

Я давно такого не чувствовал: страх потери близкого мне человека.

Когда отец уезжал, я предчувствовал, что он не вернётся. Нет, не так. Я знал. Хотел было броситься, кричать «останься», но нельзя. Долг. И я, вроде как, мелкий, но мужчина. Поэтому всё, что я мог – засунуть предчувствие в свой зад, и, стиснув зубы, стойко смотреть на отца, провожать на тот свет. Невозмутимо запоминать его лицо: строгий взгляд и сдержанную улыбку. А теперь он смотрит на других там, в части, с доски почета.

Сосед храпит, как застрявший перфоратор в бетонной стене. Вставляю наушники, врубаю The chemical brothers, трек Escape 700 – идеально, чтобы выпустить пар на тренировках.

Мне пока нельзя, поэтому, взяв из упаковки две полторашки воды, лёжа жму их как гантели. Сметаю надоедливые мысли.

Не выспался ни хрена. В шесть утра пришла другая медсестра с уколами. Потом завтрак и обход главврача.

– Ну что, Барсуков? Как себя чувствуешь? Голова ещё кружится, тошнота?

Мужчина лет пятидесяти Кавказской внешности стоит рядом с кроватью.

– Нет. Чувствую себя отлично. Меня выпишут?

– Я бы подержал тебя до понедельника, – он задумчиво вглядывается в моё лицо. – Уколы есть кому ставить?

– Да, – без сомнений отвечаю. – Ваша медсестра – моя соседка.

– Это которая?

– Анна Сергеевна.

– А, ну, тогда… ближе к обеду придёт невролог и, если он даст добро, в четыре зайдешь в мой кабинет за выпиской.

– Спасибо!

– Пока не за что.

Главврач переходит к соседу с вопросами, а я, довольный, беру телефон и пишу мамульке.

Мама обещает забрать на машине, но я говорю, что сам, вызову такси.

Невролог даёт добро. Правда, приходится как преступнику, севшему за руль в нетрезвом виде, с закрытыми глазами пройти испытания. Пройтись по линии и указательным пальцем найти кончик носа. Не идеально, не с первой попытки, но всё же сдаю.

Такси тормозит у подъезда нашей старой общаги. Помыть бы еë. Грязный серый фасад, обшарпанные доски ограждений балконов. Будь у меня деньги, разукрасил бы все дома в городе. Осенью и так тоскливо, а глядя на человейники, вообще можно впасть в депрессию. Неудивительно, что столько психопатов вокруг. Забираю из багажника сумку и, закинув на плечо, оглядываюсь. У гаражей как всегда: мужики и малолетки. Странно, что никто не заметил, как Женьку прессуют.

Кивнув знакомому мужику с пятого этажа в ответ на приветственный взмах его руки, я поднимаюсь по ступенькам и захожу в подъезд. Женька, наверное, уже дома. Надеюсь, обрадуется. Хотя… хрен его знает.

Поднимаюсь на свой первый этаж и, встав на лестничной площадке словно на распутьи, смотрю вверх, вслушиваясь в голоса. Женькин не слышно.

Голова от долгого напряжения начинает кружиться. Позже поднимусь, устрою сюрприз.