Поначалу тьма казалась бесконечной; тьма смерти, был уверен Паво. Но неистовый жар казался неуместным. И его словно качало в этом черном загробном мире, качало в ритме глухого и далекого хруста сапог по пыли, перебиваемого резким щелчком кнута по ссаженной коже. Он жаждал увидеть, что его окружает, будь то Аид или что-то иное, но не было ничего.

Жжение на коже ненадолго утихло, и он услышал далекий плеск волн и всплески весел, а вместе с ними — отдаленные крики чаек и гомон чужих голосов. Наконец жар солнца отступил, и появилась тень. Не ночная прохлада, а нечто иное. Душный, безвоздушный мрак. Он спускался, понял он. Неужели это путь в Аид?

И тогда к нему пришел кошмар. Но не тот кошмар о дюнах. Теперь он видел громадную, омерзительную тварь, погребенную в пыли; лишь беззубая пасть зияла, словно разверзшаяся в земле пропасть. Он не видел ничего, кроме тени, заполнявшей глубины этой глотки, и не слышал ничего, кроме мучительных стонов из семи брюх чудовища. Пасть сокращалась и жевала, словно предвкушая следующую трапезу. Он попытался повернуться, но не смог. Он попытался замедлить падение, упираясь пятками в пыль, цепляясь руками, но пасть вцепилась в его плоть и утащила вниз, во тьму своего чрева.

В брюхе этого зверя он не слышал ничего, кроме бесконечных, полных боли людских криков. Но было и что-то еще, вклинивавшееся в этот ужас: редкие слова успокаивающего голоса. Когда голос говорил, он чувствовал край какого-то сосуда у своих губ и жидкость, струящуюся в горло.

Одно веко с трудом приоткрылось, заплывшее и покрытое коркой. Полоска света, ударившая в глаза, отозвалась в голове пульсирующей болью. Он услышал собственный рев боли, словно доносившийся за много миль, и почувствовал, как руки сжали голову, будто она принадлежала кому-то другому. Медленно к нему возвращались остальные чувства. Он лежал на какой-то твердой поверхности, одетый лишь в набедренную повязку. Повсюду эхом разносился непрерывный перестук железа. Хриплый, клокочущий кашель слышался то рядом, то вдалеке. Щелканье кнутов вызывало слабые вскрики. Он попытался наполнить легкие, но ноздри защипало, а спертый воздух, казалось, крал дыхание, пока он не зашелся в приступе кашля. Язык съежился и совершенно пересох, покрытый какой-то пленкой. Он почувствовал позыв к рвоте, но сил на это не было. Дрожащей рукой он потянулся к глазам и осторожно потер их. Постепенно слепящая полоска света стала причинять меньше боли.

— Вот так, — произнес чужой голос, — пусть тело просыпается не спеша.

Сердце Паво екнуло.

— Кто здесь? — взвизгнул он, инстинктивно пытаясь резко сесть.

От напряжения сквозь ребра пронеслась раскаленная добела боль, и он с криком схватился за бок. Это, в свою очередь, вызвало новую волну сдавливающей муки в голове.

— Вижу, твое ребро еще не зажило, — продолжил голос. — А голова наверняка будет болеть еще какое-то время.

Паво обвел мутным взглядом пространство вокруг, но не мог разглядеть ничего, кроме неясных очертаний. Он приложил руку к ребрам. Они были перевязаны полоской грязной ткани.

— Это ты сделал? — Он нахмурился.

— Я не лекарь, но сделал, что мог, — ответил голос с грустью.

Паво морщился от каждого жгучего вдоха, прижимавшего легкие к ребрам. Он моргал и тер глаза, пока не смог различить размытые контуры своего окружения. Он находился в небольшой нише, выдолбленной в синевато-серой скале. Пространство было отгорожено железными прутьями. Потолок, пол и стены были неровными, и по ним плясали тени, отбрасываемые далеким светом факелов из-за решетки. Он сидел на каменном выступе с одной стороны камеры, а размытая фигура говорившего сидела на выступе напротив, скрестив ноги и опустив голову.

Паво нервно посмотрел на фигуру, затем подшаркал к прутьям, вцепившись в них и силясь сфокусировать взгляд на том, что находилось снаружи. Он заметил мелкую белую пудру, покрывавшую его руки. Казалось, каждый дюйм его кожи был облачен в это вещество, и лишь капли пота проступали сквозь пленку. Пелена спала, и он увидел то, что лежало за решеткой.

Перед ним разверзлась огромная подземная пещера. Стены пещеры были покрыты коркой сверкающих, острых белых кристаллов; некоторые, размером с башни, мерцали, как звезды в ночном небе. Колонны этого сияющего кристалла поднимались с пола пещеры, а огромные шипы свисали с потолка. Тут и там на стенах пещеры потрескивали факелы, погружая грот в жуткий полумрак, многократно отраженный кристаллами. Там, где кристаллов не было, в темно-синей с красновато-коричневыми прожилками скале была вырублена сеть мостков, ведущих к мириадам камер, подобных этой. То тут, то там стояли деревянные лестницы, соединяющие мостки с полом пещеры. Воздух в этом месте дрожал в мареве тошнотворной жары, и все было покрыто мелкой белой пылью.

«Неужели это Аид?» — подумал он.

— Где я? — пробормотал он себе под нос.

— Обитель Ахримана, царство лжи, — ответила фигура. — Лишь пара прозвищ, под которыми известно это место. Хотя у каждого, кого сюда отправили, есть свое название.

Паво нахмурился, а затем увидел, что пещера, казалось, шевелится. «Люди», — понял он, снова протирая глаза, пока зрение не стало полностью четким. Люди лепились к кристаллической стене, словно личинки, покрытые коркой белой пыли и пота. Они были одеты лишь в грязные набедренные повязки, а у некоторых на носу и рту были повязаны тряпки. Их спины были сгорблены и кровоточили от ран, нанесенных кнутом, а лодыжки стерты в кровь кандалами. Некоторые работали у кристаллического забоя кирками и зубилами, вонзая инструменты в породу, разбивая ее и вызывая ливни пудры и осколков, падающих на землю вокруг них. Другие брели туда-сюда, опустив головы, с корзинами, полными кристаллов, привязанными к спинам. Эти люди образовали вереницу, словно муравьи, тянущуюся к середине пещеры.

Там, в центре пола пещеры, зияла темная круглая дыра. Прямо над ней в потолке виднелось такое же отверстие. Сквозь эту широкую шахту что-то двигалось вертикально, как гигантская скользящая змея. Блок, понял он, без устали поднимающий корзины с кристаллами в какую-то камеру наверху и опускающий пустые корзины обратно во тьму другой камеры внизу. За этими несчастными присматривали темные фигуры в доспехах и шлемах из вываренной кожи, сжимающие в руках кнуты и копья; их лица были замотаны тканью, открывавшей лишь свирепые глаза.

Осознание пришло к нему, когда он растер немного белого порошка между большим и указательным пальцами. Наконец он посмотрел на дальнюю сторону камеры и на фигуру в тени.

— Я в соляных копях Далаки, верно? — произнес он.

Слова прозвучали отстраненно, и даже тогда он отказывался в них верить. Его глаза метались по пещере снаружи. «Отец?» Но каждая сгорбленная и хрипящая душа, которую он видел, казалось, была измучена болезнью; мало кому было больше тридцати. Холодный палец реальности коснулся его кожи.

— Далаки? Да, это еще одно название этого места, — ответила фигура. — Пока персидская знать и жители соседнего Бишапура купаются в солнечном свете и едят свежий хлеб и финики, мы знаем только спертый воздух, свет факелов и объедки.

Мысли Паво забурлили. Он видел точку на карте Галла, обозначающую копи Далаки. Тридцать миль или больше к востоку от Персидского залива, глубоко в чреве сатрапии Персида, в многих неделях пути от оазиса и его последних воспоминаний.

— Сколько я здесь?

— Три дня, — сказала фигура. — Когда они швырнули тебя сюда, они сказали, что ты был в лихорадке и бредил еще несколько недель до этого.

Наконец он встал с каменного ложа и подошел к Паво. Мерцающий свет факелов выхватил из темноты истощенную фигуру среднего роста, одетую в грязную тряпку вместо набедренной повязки. Ему наверняка уже перевалило за сорок, прикинул Паво. Кожа его была желтоватой, но покрытой коркой белой пыли, как и его густые усы, закрученные на концах под широким носом. Короткие густые черные волосы и темные, окруженные морщинами глаза сразу выдавали в нем перса. У него были широкие плечи человека, который когда-то был воином, но ребра выпирали, живот ввалился, а толстые красные рубцы от ударов кнута змеились со спины на плечи.

— Я Халед, — объявил он. В руке он держал грязную глиняную чашку, протягивая ее Паво. — На, выпей. Она солоноватая и горячая, но другой нам не дают.

Паво пятился, пока не уперся спиной в стену камеры.

— Боишься такого доходягу, как я? — Халед вскинул брови, указывая на свои выпирающие ребра. — Давай, пей. Ты же не воротил нос, когда я отпаивал тебя все эти дни, — добавил он с усмешкой.

Паво нахмурился, вспомнив кошмар, успокаивающий голос и край сосуда у губ.

— Спасибо, что перевязал мне ребра, — сказал он, осторожно принимая чашку.

Он отхлебнул затхлой воды, но дикая жажда пересилила отвращение. Вцепившись в чашку обеими руками, он мигом осушил ее. И тут же осознал, насколько голоден. Он коснулся живота — впалого и сморщенного, как у Халеда. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Неужели это были те неразгрызаемые сухари в дюнах, недели назад?

Словно прочитав его мысли, Халед повернулся и выкопал что-то из кучи белой пыли на полу. Какой-то волокнистый комок. Он разломил его надвое и протянул Паво кусок. Ломоть белого мяса, не больше большого пальца. Паво с сомнением поднес его к губам.

— Соль отбивает вкус, — сказал Халед.

Паво начал жевать; сама плотность мяса и процесс еды, казалось, вливали в него силы. Затем он увидел длинный розовый хвост, торчащий из кучи соли, и красные глаза с клыками мертвой крысы. Он зажмурился и проглотил кусок.

— В этом месте быстро забываешь об условностях мира наверху. По правде говоря, лучше вообще забыть, что тот мир существует. Здесь, внизу, у тебя нет имени, нет будущего, нет надежды... — сухой воздух перехватил ему горло, и он зашелся в приступе кашля, прикрыв рот ладонями. Звук был рваным, словно каждый орган в его теле дребезжал от напряжения. Ноги мужчины подогнулись, и он выбросил руку, чтобы не упасть. Инстинктивно Паво вскочил, подхватил Халеда за руку и помог сесть обратно. Он увидел кровь на губах Халеда.

— Что с тобой?

Халед вытер кровь тыльной стороной ладони.

— То же, что поражает каждого, кто ступает в эти шахты. Болезнь легких не щадит никого, — он кивнул сквозь прутья на рабочих снаружи. — Как только она вцепится... это лишь вопрос времени. — Он поднял руку. — Когда кровь красная, как эта, у тебя в запасе могут быть месяцы или даже годы мучений. Когда она черная... тогда тебе стоит примириться со своим богом. Мало кто протягивает в этом царстве больше пары лет.

Глаза Паво заметались по сторонам. Отца привезли сюда более пятнадцати лет назад.

«Нет», — одними губами произнес он, хватаясь за грудь в поисках фалеры, и дыхание замерло: ее не было. Он вспомнил последние мгновения перед тем, как наступила тьма: копьеносца, срывающего медальон с его шеи.

— Что-то потерял? — спросил Халед. — Не удивлен. Если бы они могли отобрать у тебя достоинство еще на входе, они бы это сделали. Те, кто приводит новых рабов, обычно обирают их до нитки и продают ценности стражникам.

Фалера, лоскут шелка от Фелиции. Всё пропало. Голова Паво снова запульсировала. Он рухнул обратно на каменный выступ, запустив пальцы в волосы. С удивлением обнаружил, что они отросли — можно было ухватить прядь. На челюсти пробилась короткая борода. Мысли путались. Он посмотрел на Халеда.

— Ты сказал, саваран везли меня сюда несколько недель?

— Нет, не саваран. Те сказали, что перерезали бы тебе глотку от уха до уха прямо там, где поймали. Но твои товарищи умоляли позволить им нести тебя через пустыню.

Паво навострил уши.

— Мои товарищи — они здесь? — Он выглянул сквозь прутья, жадно оглядывая каждую жалкую, ковыляющую фигуру снаружи.

— Римлян с тобой было очень мало, и они были в ужасном состоянии. Многие едва держались на ногах.

Но Паво едва слышал его. Он вспомнил приказ Тамура убить каждого второго легионера. Сколько же их выжило после перехода через пустыню до этого места? Он набрал воздуха в легкие, превозмогая боль в ребрах и голове.

— Сура! — взревел он, снова вцепившись в решетку.

Его крик эхом разнесся по пещере. Многие головы повернулись: на лицах рабов был страх, на лицах стражников — гнев.

— Нет! — Халед зажал ему рот рукой и оттащил от решетки. — Твои товарищи, или те, кто пережил свои раны, находятся на нижних уровнях, они тебя не услышат. Не привлекай к себе внимания — здешние охранники ненавидят нас так же сильно, как презирают свою работу. Если дашь им повод... — он осекся, уставившись на прутья.

Слева от их камеры раздался лязг по железным прутьям, становясь всё громче и ближе.

— Кто... что это? — прошептал Паво.

— Это Горзам — злобный ублюдок с черным сердцем. Ложись, — выдохнул Халед, указывая на каменный выступ. — Притворись, что ты все еще без сознания!

— Зачем?

Халед завалил его на выступ, а сам поспешил к другому ложу и лег.

Лязг замедлился, а затем стих, и Паво почувствовал, как на него наползла тень.

— А, Халед, — прошипел язвительный голос, затем пробормотал что-то на фарси. Глаза стражника остановились на Паво, и он перешел на греческий. — Решили устроить проблемы, вы двое?

Паво приоткрыл один глаз, лежа на месте. Халед лежал неподвижно, закрыв глаза, будто спал. Но высокий, с медвежьими плечами стражник, стоявший за решеткой, знал, что это не так. Поверх льняной туники на нем была кираса из вываренной кожи и шлем из затвердевшей кожи. В одной руке он держал кнут, в другой — копье. Стражник отпер дверь камеры, шагнул внутрь, затем поднял руку, чтобы отстегнуть плотную ткань, скрывавшую лицо. Его рябое лицо скривилось в гримасе, а темные глаза скользнули по распростертому телу Халеда, как мясник осматривает кусок мяса.

— Язык проглотил, пес? — выплюнул стражник, поднимая ногу и с силой наступая Халеду на живот.

С криком Халед скатился со своего каменного ложа, кашляя и хрипя; с губ капала кровь.

— Горзам, прошу, — взмолился он.

Лицо Горзама расплылось в злорадной чернозубой улыбке, и он замахнулся кнутом; шипастые хвосты блеснули в свете факелов.

— Стой! — крикнул Паво, вставая.

Горзам замер. Глаза Халеда расширились, и он покачал головой.

Горзам развернулся, чтобы взглянуть на Паво.

— А, римлянин очнулся. Я ждал этого.

Паво расправил плечи, насколько мог, но этот гигант все равно нависал над ним, подавляя размерами.

— Это я кричал, не Халед.

Ухмылка Горзама стала шире, и он рассмеялся — долго и громко.

— Мне плевать, ты это был или он. Страдать будете оба!

Его ухмылка сменилась гримасой, и он занес кнут, готовый обрушить его на Паво.

— Может, он годен для работы? — быстро предложил Халед. — Если ты его исполосуешь, от него не будет толку несколько дней.

Горзам снова замер, затем ухмылка вернулась.

— Да будет так, — прошипел он и все равно опустил кнут.

Железные шипы обвили спину Паво, как когти, впиваясь в плоть под ребрами и лопатками, разрывая мышцы и сухожилия, вырывая куски мяса. Он услышал собственный рев, словно тот исходил от другого человека. Он рухнул обратно на каменный выступ и забился в конвульсиях, когда боль пронзила его до самого нутра. Он поднял взгляд и увидел дикие глаза Горзама и оскал гнилых зубов — тот снова заносил кнут. В голове мелькнули ужасные воспоминания детства: рабство в подвале сенатора Тарквиция и жестокие избиения, свидетелем которых он был.

И тут он увидел, как что-то блеснуло на груди Горзама. Пропавшая фалера, забрызганная его собственной кровью.

Это был не Аид. Это было хуже.

***

Прошло три недели. Три недели каторжного труда в соляном забое. Каждый день им давали несколько часов на сон, а без дневного света понятие дня и ночи для них стерлось. Их будил скрежет наконечника копья Горзама о прутья решетки, их кормили и поили, затем заковывали в кандалы и гнали к соляным кристаллам у главной шахты. Пыль здесь была такой густой, что крала дыхание из легких, разъедала глаза и жгла раны Паво от кнута, которые превратились в рубцы после почти двух недель агонии. Их губы и рты постоянно трескались и кровоточили, руки были стерты в кровь, а ноги огрубели. Они наполняли корзину за корзиной, грузили каждую на подъемник, а затем возвращались к забою с пустой. Люди работали вокруг них, кашляя и задыхаясь. Никто не разговаривал, никто даже не встречался взглядами. «Никогда не смотри стражникам в глаза, — сказал Халед Паво, — я видел, как они убивали людей и за меньшее!»

В первые дни работы в шахте Паво понял, что они находятся глубоко под землей — в четвертой из семи камер, соединенных главной шахтой. «Так глубоко под поверхностью, что мы могли бы кричать, пока легкие не пойдут кровью, и никто наверху нас не услышит», — сухо подтвердил Халед. Относя полную корзину к подъемнику, Паво взглянул вниз, в темный зев главной шахты, и гадал, сколько людей из его вексилляции трудятся в камерах внизу. Он увидел рядом другого раба, который отвлекся от работы и с тоской смотрел вверх. Паво тоже рискнул поднять взгляд. Высоко над головой он увидел крошечный белый диск. Дневной свет и мир живых. Он понял, что застыл, уставившись на него, только когда услышал шепот-предостережение Халеда. Он тут же опустил глаза; мурашки побежали по коже, когда он услышал грохот шагов, приближающихся к нему. Горзам пронесся мимо и схватил другого раба за горло. Халед и Паво могли лишь смотреть на соляной кристалл и продолжать рубить его, пока Горзам хлестал раба снова и снова, пока бедняга не рухнул. Даже тогда Горзам не унялся, нанося удары по голове, пока плоть не сошла лоскутами, а череп не проломился. Он наслаждался каждым ударом. Затем он и его товарищ пинками погнали труп мертвого раба к черноте главной шахты. Другой раб, прикованный к мертвецу, уронил кирку и вцепился в цепи, когда его тоже потащили к шахте, умоляя Горзама о пощаде. Мольбы остались без ответа, и он рухнул в бездну вслед за мертвецом. Его крики отдавались эхом, пока не оборвались резким и далеким хрустом. Монотонное, ритмичное звяканье кирок о соль продолжилось, словно ничего не случилось.

В начале пятой недели заточения Паво проснулся первым под успокаивающую мелодию зороастрийской молитвы. Голоса множества истерзанных душ в этом месте слились воедино, читая гаты, и напевные стихи эхом разносились по шахтам, словно журчание тихого ручья. Но молитва резко оборвалась при звуке удара кнута и вопля какого-то несчастного раба под его шипастыми хвостами. Он резко сел. Боль в ребрах и спине почти утихла, но жжение в легких от адской соляной пыли, казалось, становилось все нестерпимее с каждым днем. Он почесал жесткую бороду и похожие на солому, пропитанные солью волосы. Халед проснулся одновременно с ним, и они вдвоем уставились сквозь прутья на светящуюся кристаллическую пещеру. Впереди ждала еще одна долгая смена на соляных кристаллах.

Прутья соседних камер загремели от ударов наконечника копья. Паво и Халед напряглись.

— Идите пить свою воду, псы! — радостно прокричал скрежещущий голос.

Послышалось шарканье измученных жаждой людей, бросающихся к решеткам своих камер. Вскоре Горзам подошел к их камере, гремя наконечником медленнее, словно предвкушал это. В другой руке он держал кнут, словно в ожидании, а стражник с ним нес большой бурдюк с водой.

— Чашки, — прохрипел Горзам.

Он и Халед подошли к решетке, пока второй стражник готовил бурдюк, чтобы налить воды. Они просунули чашки сквозь прутья, избегая взглядов стражников, а Паво с трудом сдерживался, чтобы не посмотреть на фалеру на груди Горзама. Горзам наблюдал, как другой стражник наполняет чашки, затем взял их и протянул обратно. Паво потянулся за своей чашкой, а Халед — за своей. Его пальцы были всего в дюйме от нее, когда Горзам разжал руки. Чашки ударились об пол, и вода впиталась в соль и пыль в мгновение ока. Халед и Паво отступили назад, подавляя гнев.

— Ах, как жаль видеть, что драгоценная вода пропадает зря, не так ли? — ухмыльнулся Горзам. — Но по крайней мере у вас есть еда. — Он кивнул другому стражнику.

Тот порылся в пеньковом мешке, который нес, и достал два куска хлеба.

Когда Горзам перешел к следующей камере, Паво ткнул пальцем в твердый, как кремень, черствый хлеб, затем посмотрел на разлитые чашки с водой. Он острее, чем когда-либо, почувствовал отсутствие своей спаты. Он прижался лицом к прутьям, наблюдая, как Горзам остановился, и они с другим стражником налили воду в свои собственные чашки, а затем выдавили в нее какую-то вязкую зернистую субстанцию. Паво нахмурился, видя, как Горзам облизнул губы, а затем жадно выпил это. Стражник осушил чашку, а затем заметил, что Паво смотрит. В одно мгновение кнут щелкнул в сторону решетки камеры Паво. Паво отскочил, шипы царапнули железо там, где мгновение назад было его лицо.

Халед положил руку ему на плечо.

— У него всего две радости в жизни: одна — это выжатые семена растения радости, мака, — прошептал Халед. — Его соки успокаивают его одурманенный разум... будем надеяться, однажды он примет слишком много, и это его убьет. Другое, и, безусловно, его любимое удовольствие — провоцировать бедных ублюдков в этом месте, — сказал Халед, наклоняясь, чтобы поднять две чашки для воды. — Не давай ему того, чего он ищет. — Он сунул чашку Паво ему в руку. — Вот, выпей капли, что там остались, этого хватит, чтобы размочить во рту этот прошлогодний хлеб. В крайнем случае, возьмемся за него нашими кирками, — устало ухмыльнулся он.

Паво со вздохом сел.

— Он лишает нас воды уже два дня подряд.

— Это своего рода комплимент. Он видит в нас угрозу. Если они испортят нам еду, мы ослабнем — не настолько, чтобы не работать, но достаточно, чтобы не помышлять о нападении на него или его товарищей. — Халед кивнул сквозь прутья туда, где другой стражник давил каблуком хлеб другого раба. — В этом подземелье тысячи несчастных, а стражников всего несколько сотен.

— Да, армия... но полуслепая и хромая, — криво усмехнулся Паво, глядя на жалкие кучки рабов, сжимающихся под кнутами стражников по всей пещере.

Внезапно позади него раздался хруст костей. Он резко обернулся и увидел, как Халед разминает свои мучительно худые узловатые конечности, заведя руки за спину, отчего кости в его груди щелкали.

— Говорю тебе, так в конце смены будет меньше мучений, — сказал Халед, видя, как Паво морщится от каждого хруста и скрипа. — Разве это не помогло тебе вчера и позавчера?

Паво вздохнул, кивнул и принялся повторять разминку мужчины. Сначала он растянул подколенные сухожилия, сев на самый ровный участок пола камеры и потянувшись к пальцам ноги, пока задняя часть ноги не начала гореть, прежде чем переключиться на другую. Он бросал украдкой взгляды на Халеда и снова гадал, как долго этот человек здесь находится. «Годы», — вот и всё, что ответил Халед, когда он спросил.

— Скажи, когда тебя привели сюда, спахбад Тамур, должно быть, был совсем мальчишкой? — спросил он, пытаясь вычислить срок пребывания Халеда в шахтах.

— О да, юный мальчик с гибким, податливым умом, — пожал плечами Халед, затем скрутился так, что хрустнули лопатки. За этим последовала неуместная гримаса облегчения. — Его отец, Кир, был спахбадом Персиды до него. Благородная душа, но он пренебрег воспитанием и обучением сына. Так Тамур попал под влияние других...

Паво нахмурился, опускаясь на одно колено и подаваясь вперед, чтобы растянуть мышцы бедра.

— Да, кого?

— Того же пса, что повинен в том, что меня бросили в это место. Рамака, архимага Храма Огня. — Взгляд Халеда стал отсутствующим и затравленным. — Спахбад Тамур командует огромным крылом саваран. Шахиншах Шапур доверяет Тамуру. Но именно Рамак на самом деле правит сатрапией Персида. Была междоусобная война, тринадцать лет назад; меня заковали в цепи и заставили сражаться как пайгана в армии Тамура. Он был тогда юным воином — чуть больше чем мальчишкой, как ты говоришь, — слишком пылким и еще не понимающим, что его приказы могут стоить людям жизни. В тот день он послал нас против гунда клибанариев. Тысяча железных всадников. Один на один, пайган против клибанария. — Халед покачал головой.

— Клибанарии почти непобедимы, не так ли? — спросил Паво, вспоминая страшных, закованных в железо всадников в масках из пустыни.

— Непобедимы? Я тоже так думал когда-то. Лучшие клинки — копья и мечи — тупятся об их пластинчатый доспех. Но потом я увидел, как пастуший мальчишка свалил одного из них своей пращой. Выстрел пробил железную пластину, словно бумагу. Так что в тот день на поле битвы у меня за поясом была праща. — Он сделал жест рукой, будто раскручивая воображаемую пращу. — Свалил троих, прежде чем нас смяли. Армия Тамура в тот день была отброшена. Тогда в его сердце еще оставался свет, и поначалу он утешал нас. Но когда Рамак допросил его перед строем, требуя ответа за поражение, его настроение испортилось. И он выместил свой гнев на своих пайганах, заявив, что некоторые из нас пытались бежать и стали причиной поражения. Некоторые так и сделали, — пожал он плечами, — но не я. Несмотря на это, Рамак счел нужным обвинить меня и сотню тех, кто сражался под моим драфшем. — Он развел руками, словно в изумлении. — И вот моя награда.

Его горькая улыбка угасла.

— Многие из моего народа следуют благородным традициям старой Персии, традициям, в которых воспитали меня: говори тихо и красноречиво, никогда не критикуй дурной совет, не смотри жадно на еду, которую тебе несут, всегда говори правду... никогда не обращайся дурно с рабом. В отдаленных сатрапиях рабам дают три дня отдыха в месяц, их не подвергают насилию, и они могут надеяться на свободу. Такие добродетели угодны нашему Богу, Ахуре Мазде, но не в этих землях — не Рамаку. Архимаг мало что делает для поддержания славы Ахуры Мазды, ибо он слишком занят тем, что жаждет и приумножает свою собственную. Он говорит о Персии и Риме как об истине и лжи. Единственная истина в том, что Рамак — это и есть ложь. — Он на мгновение умолк, с трудом сдерживая гнев. Затем хитрая улыбка тронула его старое лицо. — Когда амбициозный человек стремится подчинить себе богов, царям, империям и армиям стоит поберечься.

— И не говори, — Паво криво усмехнулся, вспоминая события вокруг миссии на Босфоре.

Затем он встал, чтобы начать разминать руки. Он размышлял о значимости этой пары, Тамура и Рамака. Похоже, они знали о миссии за свитком. Значит, они должны были знать о его важности. Он еще ничего не говорил Халеду о свитке. Он быстро проникся симпатией к этому человеку и начинал доверять ему, но прошлый опыт велел остерегаться незнакомцев под личиной друзей. Поэтому он решил действовать осторожно.

— Этот Рамак... как далеко простираются его властные амбиции?

Халед встряхнул руками и покрутил головой, разминая шею.

— Этот человек с радостью вогнал бы клинок между ребер шахиншаха Шапура, затем сел бы на его трон в Ктесифоне, и все равно не был бы доволен. Но он не может этого сделать — ибо остальные сатрапии раздавят его. Контроль только над сатрапией Персида не утолит желания Рамака. Ему нужно золото, чтобы пополнить армию, чтобы бросить вызов Шапуру.

Холодная дрожь пробежала по спине Паво при мысли о разрушенном состоянии Страты Диоклетиана, а затем о римской Сирии и богатствах, которые завоеватель мог бы собрать с этой земли.

— Лакомая цель. И если свиток останется утерянным — вполне достижимая, — пробормотал он себе под нос.

— А? — Халед склонил голову набок.

Паво покачал головой.

— Ничего... может, поговорим об этом позже. — Он попытался сменить тему, но понял, что Халед наконец ответил на его вопрос. — Ты сказал, тебя схватили и привели сюда тринадцать лет назад?

Халед вздрогнул.

— Верно, — сказал он, сжимая губы и подкручивая кончики усов. — Прошло много времени. Но это место меня не сломает. Я не позволю. Я молюсь Ахуре Мазде каждый день и прошу его вернуть меня к семье. Они там, — сказал он, глядя вверх, словно мог видеть сквозь сотни футов толстой скалы и выйти на дневной свет. — Я снова буду с ними.

Паво опустил взгляд.

— Прости, я не хотел бередить твои раны.

Но что-то кричало в его мыслях. Если Халед выжил здесь тринадцать лет, то, возможно, были и другие, кто выжил в течение...

— Тот факт, что я не знаю никого в этих шахтах, кто был бы здесь дольше меня, говорит мне кое о чем, — продолжил Халед, и одинокая слеза застыла на его веке. — О том, что мне суждено жить до тех пор, пока я не воссоединюсь с ними.

Его слова ударили Паво, как удар под дых. Отец был мертв. Он знал это в глубине души все это время, но правда ощущалась как ледяной кинжал в сердце. Он скрыл свою муку, поспешно повязав тряпку на нос и рот, готовясь к предстоящей смене. Но его губы дрожали, а жжение в глазах затуманило зрение пеленой слез.

Внезапно наконечник копья снова загремел по прутьям. Оба мужчины напряглись. Сердце Паво заколотилось. Горзам отпер камеру и запустил внутрь еще пару стражников, которые поспешили упереть острия копий в спины Паво и Халеда. Горзам щелкнул кнутом по пыльному, соленому полу камеры, и этот звук стал достаточным сигналом для обоих мужчин, чтобы покорно выйти в пещеру.

Эхо ритмичных ударов кирок усилилось, когда они побрели по одному из мостков, змеящихся вдоль стены пещеры. Когда они подошли к пандусу, ведущему вниз на пол пещеры и к соляному забою, где они работали последние недели, Паво повернул, чтобы спуститься.

Но Горзам ткнул рукой с зажатым кнутом в грудь Паво.

— Не сегодня, — рявкнул он, затем кивнул на дальний край пещеры.

Там сеть туннелей паутиной расходилась от главной пещеры вглубь скалы. Каждый туннель был едва освещен и достаточно высок только для того, чтобы в него поместился согнувшийся человек. Горзам с трудом сдерживал радость.

— Сегодня вы работаете в червоточинах.

Паво почувствовал, как Халед напрягся при этих словах. Затем другой стражник ткнул тупым концом копья в спину перса, заставив его споткнуться и побрести дальше, по мосткам к ближайшему входу в туннель. Халед взял корзину и кирку из кучи у прохода, затем присел и юркнул внутрь. Паво взял кирку и последовал за ним, согнувшись в три погибели. Воздух здесь был удушающим, и он сразу почувствовал, как сдавило грудь. Его учащенное дыхание едва справлялось с подступающим головокружением. Пока он спотыкался в темноте, острый камень над головой царапал спину, а облака пыли, гуще чем когда-либо, набивались в глаза и рот. Паника начала охватывать его, когда он почувствовал, что стены туннеля сужаются, становясь похожими на гробницу. Он споткнулся и упал, затем выпрямился, прижавшись спиной к острым, как кинжалы, кристаллам стены, часто дыша.

— Успокойся, — Халед схватил его за плечи. — Закрой глаза. Сосредоточься на дыхании. Пусть каждый вдох достигнет живота, наполнит легкие, насытит кровь.

Паво кивнул, крепко зажмурившись. Сердце сначала бешено колотилось, потом замедлилось. Воздух был все еще спертым, но более глубокие вдохи, казалось, охлаждали и успокаивали его. Сердцебиение пришло в норму, пока он боролся со страхами.

— Теперь идем, — поманил Халед, косясь одним глазом на стражника, хмуро глядящего на них из устья туннеля.

Они шли дальше, пока свет факелов из главной пещеры не превратился лишь в тусклое свечение, пляшущее на кристаллах. Время от времени туннель расширялся там, где люди рубили соль. Там были пары и тройки людей, согнувшихся вдвое, пока они долбили породу.

— Почему они продолжают работать — похоже, в этих туннелях нет стражников? — спросил Паво.

— Это потому, что ни один стражник не захочет спускаться в эти смертельные проходы, — ответил Халед. — Они продолжают работать, потому что стражники, ждущие у устья каждого туннеля, знают, сколько там людей, и ждут двенадцать корзин соли от каждого за смену. Если будет хоть одной корзиной меньше...

Паво кивнул:

— Могу представить.

Они продолжили путь, проходя мимо другой группы рабочих. Одна скелетоподобная фигура дрожала, бьясь в лихорадке и с трудом втягивая воздух. Когда Паво проходил мимо, человека вырвало, и он сплюнул густые сгустки крови. Черной крови. Сердце Паво заледенело при этом зрелище, вспомнив описание болезни, данное Халедом. Он гадал, жалеть этого человека или завидовать ему — ведь смерть наверняка стала бы своего рода свободой.

Они дошли до конца туннеля и осмотрели пласт соляного кристалла перед ними. К счастью, здесь они могли выпрямиться во весь рост, но мало чему еще можно было радоваться в этом месте. Они с Халедом обменялись усталыми взглядами, прежде чем приняться рубить забой. Соляные осколки и пыль осыпали их при каждом ударе.

Паво остановился, закашлявшись. Он повернулся, чтобы наполнить корзину, кряхтя, пока бросал в нее куски соли.

— Сюда и человек влезет.

— Многие пытались сделать именно то, о чем ты думаешь: спрятаться в корзинах, которые поднимают на поверхность на блоке.

— Правда? — Глаза Паво сузились, заинтригованные.

— Да, шахта — единственный путь внутрь или наружу. — Халед покачал головой. — Но наверху у них есть люди, проверяющие каждую корзину. Тех, кого находят внутри, отправляют прямиком обратно вниз. Лестницы им не нужны, если ты понимаешь, о чем я.

Паво слабо кивнул, в ужасе. Он посмотрел на разбитый соляной забой перед ними, затем взвесил кирку в руке.

— Кто-нибудь когда-нибудь пытался прорыть туннель наружу?

Лицо Халеда вытянулось, затем он разразился громовым хохотом, заполнившим конец туннеля.

— Если и пытались, то, может быть, через пару сотен лет они доберутся до поверхности! — Он ткнул пальцем вверх. — Я же говорил тебе, сотни и сотни футов сплошного камня. Если думаешь, что добывать соль тяжело, попробуй помахать киркой по этому! — сказал он, кивая на плоский участок синего сланца с прожилками красноватой породы.

Паво пожал плечами и снова принялся махать киркой. За несколько часов они наполнили восемь корзин. Паво относил каждую полную корзину обратно к устью туннеля и в пещеру; его огрубевшие ноги теперь легче двигались по неровному полу. Воздух в главной пещере казался почти роскошным по сравнению с теснотой туннеля. Он поспешил к краю главной шахты, где прицепил корзину к системе блоков. Он рискнул взглянуть вверх на диск света и содрогнулся при мысли о несчастных, которые спрятались в корзинах и оказались в нескольких футах от свободы, купаясь в дневном свете несколько биений сердца, только чтобы быть сброшенными обратно в шахту на верную смерть.

Почувствовав на себе тяжелый взгляд Горзама, он поспешил обратно в туннель, согнувшись в три погибели, чтобы пробраться в самый конец. Там они с Халедом продолжили рубить соляной забой. Прошел еще час, и плечи Паво начали ныть. Он уже привык к жгучей жажде, сопровождавшей каждую смену, но в этом безвоздушном туннеле она стала невыносимой. Жалость к себе улетучилась, уступив место гневу. Он ощутил новый прилив сил и принялся рубить с удвоенной яростью. Вексилляция почти полностью уничтожена, его друзья мертвы или сгинули где-то в этом подземном Аиде. Эту миссию прихлопнули, как назойливую мошкару, Тамур и его хозяин Рамак. А чернодуший ублюдок Горзам расхаживает по этим шахтам, нося на груди фалеру. Фалеру Отца. Отца, чьи кости, без сомнения, лежат где-то в пыли этой вонючей, грязной дыры в сердце Персии — дыры, в которой и он сам умрет рабом. Рабом! Он зарычал, и зубы его скрежетнули друг о друга, словно камни. Он яростно бил по соляному забою, пока осколки — иные размером с человека — не посыпались на пол вокруг него.

— Стой! — крикнул Халед, хватая его за руку.

Паво замер с поднятой над головой киркой, тяжело дыша.

— Ты обрушишь туннель нам на головы, — продолжил Халед с расширенными глазами, указывая на большую трещину, змеящуюся по потолку. — Я видел, как многие гибли вот так, раздавленные кристаллами.

Паво отшатнулся, привалился к стене туннеля и уронил лицо в ладони.

Халед присел перед ним на корточки.

— Паво? Что случилось?

— А что в порядке? — пожал плечами Паво, стягивая тряпку со рта и носа. — Это место высасывает надежду из каждой моей мысли. Если побег невозможен, то какой смысл жить дальше в этом проклятом колесе?

Халед кивнул и сел, сцепив руки перед собой.

— Твои слова вторят моим мыслям в первый год здесь. Я столкнулся с невозможным: переживать эту пытку каждый день в надежде, что для меня что-то изменится, что я снова стану свободным.

— Надежда? — Паво поднял голову, качая ею.

— Она исходит из моей веры, Паво. Архимаг Рамак отнял у меня всё в тот день, когда бросил сюда. С тех пор Горзам каждый день сыплет соль на эти раны. Но никто не может отнять свет Ахуры Мазды у моего сердца. Его истина — мое вдохновение. — Он прижал руку к своей костлявой груди. — Она живет во мне, а я живу благодаря ей. — Он нахмурился и посмотрел на Паво пристальным взглядом. — Ты так и не сказал мне: на какого бога уповают ваши легионы во времена тьмы?

Паво подумал о набожном и воинственном Баптисте, от которого теперь остались лишь кости в пустыне. Он подумал о своих поклоняющихся Митре товарищах из XI Клавдия — сколько из них теперь стали лишь тенями?

— Времена меняются для людей римских легионов. Многие теперь поклоняются христианскому Богу; другие, как люди моего легиона, остаются верны старым обычаям и поклоняются... поклонялись Митре.

— Митра — друг Ахуры Мазды? — Лицо Халеда озарилось широкой улыбкой.

Паво неуверенно кивнул. Он знал лишь то, что митраизм легионов берет свое начало далеко к востоку от Римской империи. До падения Дунайского лимеса он часто посещал митреум близ форта в Дуросторуме со своими товарищами из XI Клавдия. Он живо помнил обряд посвящения в той сырой подземной камере — как Кводрат прижимал раскаленный клинок к его руке. И все же веру он обрел не в Митре, а в легионерах, которых узнал как родных. Они доверяли ему, как брату. А он — им. Жгучая скорбь кольнула глаза.

Но Халед, казалось, перенесся мыслями прочь из шахты, вспоминая:

— Митра разделяет истину Ахуры Мазды. Митра — это любовь, привязанность, дружба, свет солнца. Митра — спутник в жизни, в битве и в загробном мире. — Он взглянул на Паво, словно выходя из транса. — Ты и твои люди мудро выбрали свою веру, римлянин.

— Возможно, но тогда я бы надеялся, что Митра подаст мне знак надежды... — он осекся, нахмурившись.

Халед тоже нахмурился.

Оба посмотрели на соляной забой в конце туннеля. Оттуда, где Паво выломал огромные куски соляного кристалла, доносился едва слышный звук. Далекое шипение.

— Вода? — прошептали они в один голос.

Они подползли обратно к забою и начали осторожно откалывать куски. Они работали, двигаясь на звук шипения, больше часа, пока не стали слышать его отчетливо. Когда Паво отколол очередной осколок, звук сменился бульканьем. Оба мужчины вскрикнули, когда скудная струйка кристально чистой, ледяной воды вырвалась из крошечного отверстия, полилась через выступ осадочной породы и утекла в трещину в полу. Они посмотрели друг на друга, и их лица расплылись в невероятных улыбках; затем они подставили ладони под струю. Каждый набрал пригоршню и выпил в тишине, осушив все до последней капли. Они делали это снова и снова, пока животы не наполнились, а затем принялись плескать воду на лицо и волосы, охлаждаясь и смывая грязь из пота и пыли. Холод внутри и снаружи был подобен самому успокаивающему бальзаму. Паво удивился звуку своего и Халеда смеха — это лекарство помогло растворить мрачные мысли. Он осторожно поднял кирку, чтобы отколоть еще кристаллов от отверстия к источнику, но Халед снова схватил его за запястье.

— Нет. Мы не первые, кто слышит шум воды за камнем и солью. То, что сочится здесь нежным ручейком, может быть бурным потоком за этими кристаллами. Если мы углубимся слишком далеко, туннель может затопить за мгновения, и мы утонем.

Паво склонил голову набок в знак согласия, опуская кирку.

— Да, родника мне хватит. — Затем он посмотрел на Халеда, ухмыляясь. — Но мы должны заполнить нашу норму корзин, тогда, возможно, завтра нас снова отправят сюда?

Но ухмылка Халеда угасла, и он посмотрел поверх плеча Паво, вглубь туннеля.

Пара глаз сверкнула во мраке, моргнула и исчезла.

— Кто это? — прошептал Паво.

— Башу! — выдохнул Халед.

— Стражник?

— Нет. — Широкая ухмылка расплылась по лицу Халеда, приподнимая усы. — Нечто более ценное, чем золотая жила... друг!

Глаза приблизились, а затем в конце туннеля появилась поджарая фигура молодого человека. Он был красив, с серебряными глазами и темными волосами, зачесанными назад от лица.

— Мне не показалось? — спросил Башу; глаза его блестели при виде струящейся воды.

— Ты можешь сделать больше, чем просто смотреть, — сказал Халед, жестом приглашая Башу подойти. — Пей вволю!

Мужчина кивнул в знак приветствия Паво, затем подставил ладони под воду и жадно напился.

Паво наблюдал за ним.

— Халед, может, пока сохраним это в тайне? — прошептал он.

— Не бойся этого человека, — Халед указал на Башу. — Здесь недавно был предатель. Раб, который был псом Горзама. Он докладывал стражникам обо всем, что мы говорили. Многие, кого я знал, теперь мертвы из-за этого пса. Башу положил конец его делам.

Башу отвернулся от источника, ухмыляясь, крутанул кирку и вопросительно приподнял бровь, глядя на острие.

— Да, дурак оказался между мной и соляным забоем в неудачный момент, если ты понимаешь, о чем я?

Паво кивнул.

— Думаю, понимаю.

Башу посмотрел на шрамы от кнута на плечах Паво.

— Я погляжу, ты уже знаком с кнутом Горзама?

— Однажды он перегнет палку, — пожал плечами Паво и наклонился, чтобы поднять стоящую у ног корзину, доверху полную соляных кристаллов.

Башу улыбнулся на это.

— Да, это будет славный день!

Паво согнулся в три погибели, чтобы пробраться обратно через туннель, оставив Халеда и Башу разговаривать. Он выпрямился, когда вышел из туннеля обратно в главную пещеру, и направился прямо к подъемнику у главной шахты. На этот раз блок не двигался. Он на мгновение удивился этому, сбросив корзину на землю. Мысли его поплыли. И снова, несмотря на внутренний голос, кричащий ему остановиться, он рискнул взглянуть вверх. Далекий дневной свет казался теперь странным и чуждым — так давно он в последний раз ощущал его на своей коже. Лишь на мгновение он позволил мыслям унестись вдаль. Та последняя ночь с Фелицией. Сытый желудок и спокойное сердце. Теплый уют постели. Ее гладкая, благоухающая кожа.

Раскатистый хохот Горзама заставил его вернуться в мрачную реальность. Гигантский стражник стоял в темной нише в стене пещеры, допивая мутную жижу из чашки — воду с толчеными семенами мака. Похоже, Горзаму требовалась регулярная доза этого варева — каждые несколько часов смены. Здоровяк осушил чашку и начал спускаться по каменистой тропе к дну пещеры. Его обычно искаженные злобой черты казались расслабленными, веки отяжелели от зелья. Паво поднял пустую корзину и собрался было снова повернуть к входу в туннель. Но тут он замер, прикованный взглядом к краю главной шахты прямо перед собой. На верхушке лестницы, поднимаясь из нижней камеры, показалась фигура с копной светлых волос, покрытая солью. Сердце Паво бешено заколотилось.

Они уставились друг на друга, разинув рты.

— Паво? — прохрипел Сура.

Паво осторожно шагнул вперед, словно боясь развеять этот мираж. Но это была не иллюзия. Сердце защемило при виде друга: он был счастлив, что тот жив, и в то же время приходил в ужас от его изможденного вида. Глаза Суры запали и были обведены черными кругами. Скула была сломана — без сомнения, дело рук стражников. Лодыжки были покрыты коркой соли, едва скрывавшей ссаженную до мяса плоть там, где его заковывали в цепи во время перехода через пустыню. Ребра и плечи выпирали точно так же, как у Халеда.

— Ну, не смотри на меня так — ты и сам, знаешь ли, похож на завтрак нищего, — нахмурился Сура.

Паво стоило огромных усилий не рассмеяться и не обнять друга. Он бросил быстрый взгляд по сторонам и увидел, что Горзам направляется к ним.

— У меня мало времени. Где вас держат?

— Мы в камере внизу. Меня послали сюда за веревкой — блок сломался. Я должен забирать корзины, которые спускают из верхних камер.

— Мы? — Паво уцепился за это слово.

— Зосима, Кводрат и Феликс тоже там, внизу. Я бы рубил соль рядом с ними в забое, но... Я попытался сказать им, что я лучший соледобытчик в Адрианополе... хотя даже я не уверен, что это должно было значить. — Он выдавил сипящий смешок и слабую ухмылку. — Хабитус и Ностер в камере под нами. Были и другие, но... — он покачал головой.

Глаза Паво заметались.

— Галл... что с Галлом?

Лицо Суры вытянулось, и он покачал головой.

— Они убили его? Там, в пустыне? — Паво слышал свои слова так, словно их произнес кто-то другой.

— Нет, — ответил Сура, — он был с нами всю дорогу — через остаток пустыни, через Персидский залив и до этого живого кошмара. Знаешь, мы с ним несли тебя. Саваран, похоже, забавляло, что мы хотим тащить лишнюю ношу, и они позволили; мы поили тебя и кормили медом, когда нам его давали. А потом, когда мы добрались до входа в шахты, — он ткнул пальцем вверх, на диск света, — Тамур забрал Галла и Карбо. Чтобы представить их своему хозяину в Бишапуре. Архимаг... — начал Сура, хмурясь и пытаясь вспомнить имя.

— Архимаг Рамак, — с горечью закончил за него Паво.

— Да, — растерянно нахмурился Сура. — Их должны были казнить, Паво. И это было несколько недель назад.

Взгляд Паво потух. Радость от встречи с Сурой угасла. Железный трибун XI Клавдия наконец пал. Он почувствовал, как сердце сковывает оцепенение. Это было чувство, которого он не испытывал с детства. С того дня, когда легионер с пустыми глазами принес ему похоронные деньги за отца. Для Паво Галл был отстраненным, холодным, никогда не был таким другом, как Сура. Никогда не был другом... нет, он был чем-то гораздо большим.

— Паво... — Сура схватил его за плечо, вырывая из мыслей. — Паво!

Паво поднял голову, видя тревогу на лице друга. Взгляд Суры был устремлен ему за спину. Позади загрохотали шаги. Паво развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть перекошенную физиономию Горзама. Кнут свистнул и впился ему в руку.

— А ну назад на пост! — взревел он; кратковременное действие макового экстракта явно ослабевало.

Паво отшатнулся, задыхаясь от боли, и увидел, как другой стражник толкает Суру обратно вниз по лестнице. Он отковылял прочь от следующего удара Горзама, зажимая бицепс, разодранный шипами. Согнувшись, он поспешил обратно в туннель; дыхание с хрипом вырывалось сквозь стиснутые зубы. Гнев, какого он не знал прежде, вскипел в его жилах.