На монастырь спустилась ночь темная, непроглядная. Небо заволокло с запада мрачною пеленою, и бесконечная пелена эта, словно бы разодравшись от края до края, стала сыпать на остров тучи снегу. Он падал на землю тихо, ровно, не кружась метелью и не завывая ветром. Тишь стояла мертвая. Весь остров казался похороненным под снегом.

А между тем за одним из уступов монастырской стены, вдоль береговой покатости, где весной Оленушка сплетала венок из серо-зеленого мха, медленно двигалось что-то темное. Эта темная человеческая фигура как бы из земли, из-под снегу выросла. За падающим снегом ни лица, ни других очертаний этой тени нельзя было разобрать, но видно было, что она подвигалась к тому месту, где у небольшой губы, врезавшейся в остров, расположен был стрелецкий стан.

Невдалеке от стана двигавшаяся по снегу и под падающим снегом тень приостановилась и, видимо, к чему-то прислушивалась…

— Ну а дале-то што?

— Дале знамо што… Ерема в церковь, а Фома на паперть, Ерема крестится, а Фома кланяется. Ерема в книгу глядит, а Фома ничего не видит…

— Ха-ха-ха! Ну? Вот дураки! Ну?

— И пришел лихой пономарь и учал денег просить на молебен: Ерема в мошну, а Фома в карман, у Еремы ни пула, а у Фомы ничево…

— Ха-ха-ха! Ну?

— Ну, осерчал лихой пономарь: Ерему в шею, а Фому в толчки; Ерема в двери, а Фома в окно, Ерема в лес, а Фома в сосник…

— Да это словно бы нас ноне из монастыря в толчки…

Тень снова стала подвигаться на эти голоса. Послышался шорох шагов по снегу.

— Стой! Кто идет? — послышался окрик, и часовые вскочили с своих мест. — Кто ты?

— Ваше спасение, добрые люди, — отвечала тень.

— Кто ты таков? Каков человек?

— Человек добрый.

— Зачем пришел?

— Это я скажу воеводе, ведите меня к нему.

— Ишь ты! Да ты чернец?

— Чернец и есть.

— Может, с подвохом с каким, с умыслом?

— Коли бы с подвохом, не пошел бы прямо на вас.

— А пес тебя ведает.

— Что пса в судьи брать! Ведите к воеводе, чего боитесь? Вас двое-тка, а я один; у вас ружья да сабелье, а на мне один хрест.

— И то правда.

Стрельцы повели таинственного пришельца дальше, один спереди, другой сзади.

— Да ты не тот, что утресь на палочке ездил по заборолу? — спросил один стрелец.

— Нету, не тот.

Подошли к какой-то землянке, занесенной снегом. Сбоку, под навесом, чернелось что-то вроде норы. Один из стрельцов нагнулся к норе и постучал ружьем о деревянную подпорку.

— Кто там? — послышался голос из норы.

— Мы, стрельцы с часов.

— За каким делом?

— Языка привели.

— Какого языка?

— Чернеца… Сказывает, чтоб к воеводе вели.

Из норы выглянула косматая голова. Это был Кирша, полуголова стрелецкий.

— Как пымали? — спросил Кирша.

— Не ловили, сам пришел, — отвечали стрельцы.

— За каким делом? — обратился Кирша к чернецу.

За государевым, был ответ. — Веди меня к воеводе, за мной есть государево слово и дело.

Кирша помялся было, взглянул на небо и почесал в затылке. Снег продолжал сыпаться, как из рукава.

— Уж и времечко ж выбрал с государевым словом и делом! — досадливо произнес Кирша.

— Самое как быть время, — отвечал пришлец, — добрый хозяин и пса в такую пору со двора не пустит; а я, как видишь, пришел, потому: мое дело — большое дело.

— И то правда, коли не врешь… Да там разберем… Постой тут, я мигом…

И Кирша юркнул в свою нору.

— Ну и наварил же ты варева, — заметил стрелец пришельцу.

— Не вам расхлебывать только, — отвечал последний.

Скоро Кирша выполз из норы в кафтане, в шапке и при сабле.

— Ступайте за мной, — обратился он к чернецу и к одному из стрельцов. — А ты подь на свое место.

Все двинулись к берегу. Впереди шел Кирша, а за ним чернец, за чернецом стрелец. Путь лежал мимо землянок, занесенных снегом и казавшихся могилами.

— Эк ево прорвало! — ворчал Кирша, отряхиваясь от снегу… — Вот сторонка, нну!

Скоро показалось что-то вроде шалаша, покрытого снегом. На верхушке, на древке, болталось что-то темное. Кирша подошел к самому шалашу. Из шалаша зарычала собака.

— Цыц, Каргаска, свои! — подал голос Кирша.

— Кто там? — окликнули из шалаша.

— Я, Кирша.

— За коим делом?

— К его милости воеводе.

— Что в таку пору?

— Не мое дело, осударево, не терпит.

В шалаше послышались голоса. У самого низа палатки раздвинулась немного кошма, и оттуда вышел большой пес, виляя хвостом. Увидав чернеца, пес недоверчиво зарычал.

— Не трошь ево, Каргас.

Вскоре опять раздвинулась кошма, и в палатке показался свет.

— Иди к воеводе, — позвали Киршу.

Тот вошел в палатку. Свет от светца, стоявшего на небольшом стольце об одной ноге, заставил его зажмуриться. Кирша перекрестился, предварительно сняв шапку, откашлялся, встряхнул волосами, поклонился, снова тряхнул кудрями и уставился на воеводу, который полулежал на медвежьем одеяле, а около него стоял серебряный жбан, должно быть с «тепленьким».

— Что там? — торопливо спросил воевода. — Али долгогривые что?

— Нету, воевода: какая-то проява к нам пришла: ни чернец, ни пес его знает что… Сказывает: с осударевым словом и делом.

Воевода вскочил и накинул на себя кафтан с шитьем.

— А каков он из себя?

— Так, кажись, ничевошний, не видать.

— А введи.

Воевода принял осанку: растопырил ноги и сделал важное, то есть совсем глупое лицо.

— А ты стой там, — обратился он к высокому сухому стрельцу с серьгой в ухе, постоянно ночевавшему в воеводской палатке, в качестве постельного, истопника и телохранителя.

Увидав глупое лицо у своего воеводы, Каргас очень обрадовался: значит, будет кричать на кого-нибудь, распекать, Каргаска очень хорошо изучил своего повелителя, а Каргаска будет лаять… то-то весело!

— Цыц, ешь те волки! — прикрикнул воевода.

Кошма раздвинулась, и в палатку вступил чернец Феклис… Он разом окинул своими бегающими глазами всю палатку: в головах воеводской медвежьей постели стоял зеленый стяг с Егорьем на коне; и тут же вблизи висели сабли и пистолеты; в одном углу стоял большой кованый сундук.

Феклис перекрестился на стяг и сделал поясной поклон воеводе.

— Ты кто таков и какого ради орудия пришел к нам? — важно, несколько с гнусом, спросил воевода.

Каргаска приготовился лаять, не спуская глаз с глупого лица воеводы и косясь на пришельца.

— Соловецкого монастыря чернец Феклис, пришел ради государева слова и дела, — был ответ.

— Какое твое слово до великого государя?

— Челобитьишко, государь.

— А в чем твое челобитье?

Лицо воеводы все делалось глупее, то есть важнее.

— Вины свои принес я великому государю, — отвечал Феклис, низко кланяясь.

— А в чем твои вины?

— Дуростию моею и маломыслием пристал я, нищий ваш государев богомолец, к соловецким ворам и крамольникам.

— И того б тебе делать не довелось, и то тебе вина, — важно и строго заметил воевода.

— И аз, нищий ваш, чернец Феклиска, окоростовел с теми соловецкими ворами: двуперстное сложение держал и сугубую аллилуйею блевал.

— И того б тебе делать не довелось, и то тебе вина, — повторял воевода.

— И тем яз, нищей государев иночешко, великому государю, его царскому пресветлому величеству, учинил грубство.

— И того б тебе делать не довелось, и то тебе вина, — продолжал автоматически твердить воевода, так что даже Каргаска стал недоумевать, когда ж он ругаться-де начнет?

— А ноне я вины мои принес головою: волен великий осударь меня, нищево своего холопишку, сказнить.

Воевода промычал. Каргаска прицелился лаять. Сухой стрелец с серьгой, стоя навытяжку, усиленно сопел. Кирша стоял, по-видимому, разочарованный: он, казалось, большего ожидал.

— А велит мне великий государь вины мои простить, и я грубство свое ему, великому государю, заслужу с лихвою, введу тебя, воеводу, со стрельцами в монастырь… Государь, смилуйся, пожалуй! — заключил Феклис и снова сделал поясной поклон.

При последних словах воевода попятился назад и стоял с раскрытым ртом и стоячими глазами. Кирша сделал невольное движение. Каргаска разом залаял: он думал, что пришла пора начинать и ему действовать.

— Цыц, окаянный! — вскипятился воевода на своего невпопад усердного союзника и даже затопал ногами.

Озадаченный пес поджал хвост и спрятался за сундук, откуда робко поглядывал то на того, то на другого. Воевода сделал шаг к чернецу.

— И ты не затейно то государево дело сказываешь? — спросил он ласковее, но все еще недоверчиво.

— Спаси Бог! В эком-су великом государевом деле да затейки затевать! — торопливо заговорил чернец.

— И не обманом хочешь нас под дурно подвести?

— Кака мне корысть подводить вас под дурно!

— И ты на том крест целовать будешь?

— И крест и Евангелие целовать стану, что мне великому государю прямить.

— Ладно. Надо об этом деле подумать.

Воевода почесал затылок, застегнул кафтан и вопросительно посмотрел на Киршу. Кирша нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— А как ты ноне попал к нам? — снова обратился воевода к чернецу. — Как тебя выпустили?

— Я отай ушел, воевода.

— Как! Ноли через стену?

— Нету, воевода: есть у меня там под землей заячья норка, норкою я и прополз.

— И ты нас хочешь оною норкою провести в стены?

Нету, норкою не способно будет: узка гораздо, гладкой не пролезет.

— Так как же?

— Есть в стене место такое, проломное: с этой стороны его распознать нельзя, а я укажу.

— Что ж, что укажешь? А дальше что?

— Выломать камни, там не велика сила надобеть.

— Ну и что ж?

— В ночь выломаем, вот нам и ворота.

— И войдем?

— Ночью и войдем…

— Сонных, что щенят, заберем, дядиных детей! — не вытерпел Кирша, брякнул радостно.

Не вытерпел и Каргас: выскочил из-за сундука и ну радостно, неистово лаять то на воеводу, то на Киршу, то на сухого стрельца с серьгой и даже на незнакомого чернеца.

— Цыц, анафема! Цыц, клятой! Вот взбесился! — кричал воевода; но пес уж и его не слушал: он по глазам видел, что воевода рад, и неистово выражал свой собачий восторг.

Кирша радостно потирал руки и ржал, глядя на Каргаску. Воевода шагал по палатке, отбиваясь от собаки, которая лезла целоваться. Феклис самодовольно, с злым выражением в красивых глазах, улыбался, навивая клок бороды на палец.

— И ты как перед Богом говоришь? — уставился воевода на чернеца.

— Как перед Богом!

— И укажешь место?

— За тем пришел, свою голову принес под осудареву плаху.

— И не величкой силой проломаем?

— Плевошное это дело будет.

— Ну, добро! И за то великий государь, его царское пресветлое величество, пожалует тебя таким жалованьем, какова у тебя и на уме нет.

Чернец поклонился, чтобы скрыть блеск глаз, говоривший о чем-то ином, только не о государевом великом жалованье.

— Что ж ты стоишь вороной! — вскинулся воевода на Киршу.

Кирша оторопел. Каргас тоже накинулся на него с лаем: воевода-де лает, так и мне следует.

— Беги живой ногой, веди попа с крестом и Евангелием, — пояснил воевода.

— Мигом, воевода! — как-то икнул Кирша.

— Живо!

И, передернув плечами, Кирша, как ошпаренный, метнулся из шалаша, чуть не сбив с ног стрельца с серьгой.

— Ишь, леший! — огрызнулся этот последний.

Каргаска с лаем кинулся за посланцем, и долго его радостный лай раздавался вдоль сонного берега моря, посыпаемого снегом.