Вадим аккуратно распаковывал конвектор, бережно снимая защитную плёнку и проверяя комплектность. В воздухе ещё держался лёгкий запах свежего пластика, но он ничуть не раздражал — напротив, добавлял ощущение новизны и начала чего‑то приятного.

Он устанавливал прибор с неторопливой сосредоточенностью человека, который наконец‑то обрёл личное пространство. Больше не нужно было прислушиваться к ночному храпу соседки, не придётся вздрагивать от каждого переворачивания на другой бок. Теперь у него — своя комнатушка, свой уголок, где можно спать, работать, мечтать без помех. Эта мысль согревала даже сильнее, чем будущий поток тёплого воздуха от конвектора.

Рядом, на старом деревянном табурете, расположился кот. Черный, с выразительными голубыми глазами, он наблюдал за действиями парня с мудрым, чуть снисходительным видом. Его хвост лениво покачивался, а взгляд то и дело скользил от конвектора к Вадиму.

Кот явно прикидывал: если на веранде станет теплее, чем в его привычном месте у печки в гостиной, то придётся пересмотреть место своей дислокации. Где комфортнее там и кот.

Вадим взялся за инструмент, чувствуя, как внутри разливается тихое, почти забытое ощущение домашнего счастья. Всё складывалось так, как и должно было быть.

Дверь тихо скрипнула и распахнулась, впуская на веранду поток прохладного воздуха и… Степаниду. Она появилась на пороге с той неподражаемой основательностью, которая была ей присуща: в тёплом вязаном жакете, с аккуратно уложенными седыми волосами и с выражением живого интереса на добром, чуть морщинистом лице.

— Ну что, мялок, устраиваешьси? — её голос звучал тепло и участливо, словно она не просто зашла в гости, а уже знала обо всех заботах Вадима и готова была помочь.

— Потихоньку, — ответил он, откладывая отвёртку и выпрямляясь. — Вот конвектор ставлю, чтобы зимой не мёрзнуть.

Степанида переступила порог, аккуратно прикрыв за собой дверь, и окинула взглядом помещение — не с любопытством праздного человека, а с внимательным интересом того, кто действительно хочет понять, как идут дела.

— Ну, я проведать пришла, да новость принесла, — сказала она.

Вадим невольно улыбнулся. Его всегда удивляло, как Степанида умудрялась узнавать всё раньше всех. Казалось, у неё был свой невидимый радиоканал, по которому стекалась самая свежая информация со всей деревни. Она могла рассказать о переезде соседей, грядущем ремонте в доме или неожиданном визите проверяющих ещё до того, как об этом начинали говорить в очередях у магазина.

В ней, без сомнения, таился талант — нет, не просто талант, а настоящий талантище журналиста. Она умела не только добывать новости, но и преподносить их с особым шармом: не сухо и официально, а с тёплыми интонациями, уместными шутками и обязательными пожеланиями добра. Её рассказы напоминали свежеиспечённый хлеб — горячие, ароматные, вызывающие желание поскорее отведать.

Вадим знал: именно эта её способность — быть в курсе всего происходящего — и скрепляла многолетнюю дружбу Ильиничны и Никитичны. Они, словно две нити одного прочного каната, держали в своих руках хронику местной жизни. Одна узнавала, другая анализировала. И вместе они создавали ту самую ткань соседских отношений, где каждый чувствовал себя частью большого, заботливого сообщества.

— Что за новость? — сказал Вадим, не отрываясь от работы с конвектором. Он прикручивал кронштейн для полки и щурился, прикидывая, ровно ли идёт линия.

Степанида стремительно прошла на верандуи с облегчённым вздохом рухнула в кресло, попутно отряхивая с рукавов невидимые пылинки. Кресло скрипнуло, принимая её вес, а она, не теряя ни секунды, начала:

— Ой, горе‑то какое! — завелась старушка. — Там у нас в лесу‑то двое браконьеров насмерть замёрзли. Представляешь?

Вадим замер, отвертка в его руке на миг повисла в воздухе. Он медленно повернулся, окинув Степаниду внимательным взглядом:

— Ну, чего тут поделаешь… Жизнь она такая, — произнёс он сдержанно, словно констатируя неизбежный факт. В его тоне не было ни равнодушия, ни излишней эмоциональности — просто трезвая оценка суровой реальности.

— Дак всё бы ничего, — всплеснула руками Степанида, подавшись вперёд, — да только есть в этом деле странности! — она торжественно подняла указательный палец, подчёркивая важность момента. — Вот ты послушай‑ка…

Вадим отложил инструмент, вытер руки о ветошь и присел на пол, всем видом показывая, что теперь слушает внимательно.

— Один, — продолжила Степанида, понизив голос до доверительного шёпота, — замёрз прямо в машине, за рулём. Вот как сидел, так и застыл. Никуда не вышел, не попытался спастись… А второй — тот вообще чудно поступил. Ушёл в лес, сел под дерево, винтовку в руки взял — и так вот, в этой самой позе, и замёрз.

Она сделала паузу, давая информации осесть, а затем добавила с особым нажимом:

— И что самое интересное — никаких следов вокруг не было! Ничьих! Как будто их там просто… оставили. А на руке того, что в машине порезы, словно ему хотели руку отпилить. — бабка прикрыла рот рукой.

Вадим нахмурился, обдумывая услышанное. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— То не местные, городские какие‑то, — продолжила Степанида, покачивая головой. — А может, их и это… того… Снегурочка в женихи забрала‑то! — она произнесла последнюю фразу с полуулыбкой, но в глазах читалась искренняя тревога.

Вадим промолчал, но в его взгляде мелькнуло нечто большее, чем простое любопытство. История явно зацепила его, пробудив профессиональный интерес следователя, привыкшего искать логику даже в самых необъяснимых событиях.

— Снегурочка? — Вадим замер, и в памяти тут же всплыл образ той самой девушки — тихой, с печальными глазами и бледным, словно выточенным из лунного света лицом.

— А, ты что, не слыхал? — оживилась Степанида, явно обрадованная возможностью рассказать историю во всех подробностях. — Дак я тебе поведаю, мялок…

Она откинулась в кресле, напустила на себя таинственный вид, понизила голос до заговорщицкого шёпота, будто делилась не просто слухом, а древней тайной, которую положено передавать лишь избранным.

— Жила у нас девка, хорошая такая, ладная. Я её сызмальства знала — работящая, скромная, глаз радует. Поехала она в город, да жениха себе нашла. Красавца писаного — глаз не отвести. Одевался, как с картинки, речи говорил сладкие… А оказалось — он из этих, что чертям покланяются, сатанист етить его. — Степанида перекрестилась, словно отгоняя дурные мысли, и продолжила, всё больше погружаясь в повествование:

— В крещенские морозы он её в лес вывез. К дереву привязал, одежду сорвал, да ледяной водой облил. И уехал. А на утро вернулся — а девки‑то и тю, тю. Ни следов, ни криков, ни намёка. То ли кто спас её, то ли сама сумела вырваться да убежать, то ли… — она сделала многозначительную паузу, — приглянулась она Морозу‑батюшке, и забрал он её к себе.

В комнате стало как‑то тише, будто даже воздух сгустился от тяжести рассказа. Вадим невольно покосился на вытянутое большое окно веранды — за стеклом медленно кружились крупные снежинки. Они опускались на подоконник, складываясь в пушистые сугробики, и от этого окно казалось обрамлённым белоснежной бахрамой. И толи эта прекрасная картина, толи упоминание Снегурочки и Мороза, но Вадим почувствовал, как впервые за долгие годы в нем всколыхнулось, то самое забытое детское чувство в преддверии праздника.

— С тех пор, — продолжила Степанида, — в зимний период стали люди на дороге её призрак видеть. Идёт, мол, в белом, как снег, платье, волосы распущенные, а глаза — как два озёра, полные льда. Кто‑то говорит, она просто бродит как призрак, кто‑то — что она теперь нечисть. И если парень в лесу заблудится какой, то она его найдёт… и заморозит.

Она замолчала, давая словам осесть в тишине, а потом добавила с лёгкой дрожью в голосе:

— Вот и думай теперь: те браконьеры… может, и правда она их… того… наказала за бесчинства. Потому как не бывает в нашем лесу, чтобы человек — вот так, без следа, замёрз. Не бывает… если только не вмешалась нечисть.

Вадим молчал, переваривая услышанное. История, сплетённая из народных поверий и реальных событий, ложилась на душу тяжёлым снежным покровом. В голове сами собой возникали образы: женская фигура среди елей, ледяной взгляд, тишина, в которой тонут крики…

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Всё это, конечно, интересно… — с усталостью в голосе проговорил Вадим, — но ведь должны быть и объяснения. — Байки — это всё, — махнул рукой парень, стараясь говорить уверенно, хотя в глубине души история не отпускала. — Кто их знает, может, наркотиков обожрались, да заглючило дураков. Вот и вся ваша Снегурочка.

В голове невольно всплыли слова Авдотьи — её версия событий звучала иначе, мягче, без мистического налёта. Но что взять со слухов? Они, как снежный ком, обрастают деталями, пока не превращаются в нечто совершенно неузнаваемое. Более того, Вадима не покидала мысль: а не сама ли Степанида и распускает эти легенды? Скучно старушке — вот и придумывает истории, чтобы жизнь не казалась такой однообразной, чтобы хоть как‑то разбавить размеренное течение своих дней.

— Ну, кто знама, кто знама… — уклончиво ответила бабуся, покачивая головой с видом человека, который знает больше, чем говорит.

В этот момент из глубины дома раздался звонкий голос Авдотьи:

— А чаво тут забыла, а?

Степанида тут же расцвела улыбкой, будто только и ждала этого вопроса.

— Да вот в гости пришла! И не с пустыми руками, гляди‑ка! — с торжественным жестом она достала из кармана объёмный пакет, из которого тут же потянулся умопомрачительный аромат свежей выпечки. — Смотри‑ка, какие напекла! Любо‑дорого посмотреть. Айда чайку пошморкаем, а?

Она развернула пакет, и на свет явились румяные, золотистые пирожки — с пылу с жару, с хрустящей корочкой и соблазнительным паром, пробивающимся сквозь складки пергамента. Казалось, даже воздух в комнате стал гуще от этого аромата, наполнившись духом домашнего уюта.

Затем Степанида повернулась к Вадиму и добавила с неподдельной теплотой:

— И ты давай, хватит работать. Отдохни малость. Чайку попьём, пирожков отведаем — оно и на душе теплее станет.

И в этом была ещё одна, не менее важная причина их дружбы. Степанида пекла, без преувеличения, самые вкусные пирожки в округе — а может, и во всём мире. Её секрет оставался загадкой: то ли особый замес теста, то ли щепотка неведомого волшебства, то ли просто любовь, с которой она вкладывала душу в каждое изделие. Авдотья перед этими пирожками никогда не могла устоять — стоило лишь уловить их аромат, и все дела мгновенно откладывались в сторону.

Вадим невольно улыбнулся, глядя на двух женщин, уже оживлённо обсуждавших, какой чай лучше подать к пирожкам. В этот момент всё мистическое, пугающее, необъяснимое отступило на задний план, оставив лишь простое человеческое тепло — тепло дома, дружбы и доброй выпечки.