Вадим проснулся — резко, судорожно, словно вынырнул из ледяной проруби, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках.

Распахнув глаза первое мгновение реальности казалась размытой. Он лежал в кровати, простыни сбились в плотные комья, прилипая к влажному от пота телу. Кожа покрылась холодной, липкой испариной, каждая мышца дрожала, будто после долгой гонки. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.

На краю кровати, прямая и неприступная, словно изваяние, сидела Авдотья. Её силуэт вырисовывался в полумраке, а лицо оставалось в тени, отчего взгляд казался особенно пронзительным.

— Ты чаво орёшь как резаный?! — резко хлопнула она Вадима по руке, голос звучал грубо, но в нём угадывалась нотка беспокойства.

Он с трудом сфокусировал взгляд. Тело продолжало содрогаться в мелкой дрожи, дыхание вырывалось рваными всхлипами.

— Я жив?! — выдохнул он, словно до сих пор не верил в реальность происходящего.

— Да, лучше б сдох! — рявкнула Авдотья, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли раздражение, то ли скрытая тревога. — Поднял сранья всех!

Вадим попытался собраться с мыслями. Грудь всё ещё сжимало от остаточного ужаса, слова вырывались сбивчиво, прерываясь на тяжёлые вдохи.

— Авдотья… — начал он, едва переводя дух. — Мне кошмар приснился…

— Да понятно, что не зазноба, — отрезала старуха, но в голосе уже не было прежней резкости.

— Там… Ырка… и Демьян, сын старосты… — торопливо, захлёбываясь в воспоминаниях, заговорил Вадим. — Ырка убил меня… Я чувствовал…— он обратно опрокинулся на кровать — всё чувствовал…

Авдотья помолчала, пристально глядя на него. В её взгляде читалась не просто усталость — знание, древнее и тяжёлое, как камень.

— То сила твоя, — наконец произнесла она, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Ежели с ней совладать, от нее и подохнешь!

Вадим замер, пытаясь осмыслить сказанное. Страх ещё пульсировал в венах, но к нему примешивалось жгучее любопытство.

— А… а как с ней совладать? — спросил он, и в голосе прозвучала отчаянная надежда.

Авдотья медленно поднялась, её тень на стене качнулась, словно живое существо. Она посмотрела на Вадима с непонятной усмешкой.

— Каком кверху, — бросила она и, развернувшись, направилась к двери, оставляя его наедине с ворохом вопросов и ледяным следом ночного ужаса.

— Ну спасибо, Евдокия, можете вы поддержать… — с горькой иронией протянул Вадим, всё ещё пытаясь отдышаться после кошмарного сна.

— Собирайси! — рявкнула сонная Евдокия, натягивая стёганый халат. — Живо!

— Зачем?! — опешил Вадим.

— На кладбище пойдём!

— Зачем?! — повторил он, чувствуя, как в груди зарождается паника.

— За тем! Некроманту где ещё силу обуздать, в пекарне, что ли?! — отрезала старуха, грохая чугунной сковородой о плиту. — Собирайся, говорю!

После завтрака, собранные они вышли во двор. Морозный воздух тут же впился в кожу, заставляя ёжиться. Вадим зябко потёр плечи, глядя, как Евдокия, не оборачиваясь, чеканит шаг к сараю.

— Открывай ворота, — скомандовала она, дёргая за проржавевшую ручку.

— Зачем? — тупо переспросил Вадим.

— А ты как на кладбище зимой — пешком собралси? Оно у нас «хер дойдешь» где! — усмехнулась Евдокия, с хрустом распахивая дверь сарая.

Внутри, припорошённый снежной пылью, стоял старенький «Жигуль» — ржавый, перекошенный, с треснутым лобовым стеклом и одним фарным глазом. Вадим замер, разинув рот. Недоумение перевалило все мыслимые границы.

— Евдокия, вы что, серьёзно?! А у вас права есть?!

— Есть! — отрезала она, хлопая дверью сарая. — Открывай ворота, говорю!

Вадим втиснулся на переднее сиденье, с тревогой оглядывая потрёпанный салон. Приборная панель мерцала тусклыми огоньками, словно глаза древнего зверя, а запах машинного масла и нафталина смешивался с ароматом старушечьих трав.

— Может, пешком?.. — робко предложил он.

— Сиди! — рявкнула Евдокия, вставляя ключ в замок зажигания. Мотор взвыл, будто раненое животное, но всё же завелся.

Поездка началась.

Евдокия рулила с решимостью танка, игнорируя выбоины и сугробы. «Жигули» подпрыгивали на колдобинах, будто пытались взлететь, а Вадим вцеплялся в ручку над дверью, мысленно прощаясь с жизнью.

— Вы… вы точно знаете, куда ехать? — проблеял он, когда машина, вильнув, едва не снесла куст.

— Знаю! — буркнула старуха, переключая передачу с хрустом, от которого у Вадима заныли зубы. — Не суетись.

На повороте она резко выкрутила руль, и «Жигули» занесло. Вадим зажмурился, представив, как они влетают в сугроб, но машина, чихнув, выправилась.

— Ух ты! — выдохнул он. — Это был… дрифт?

Евдокия, оставила вопрос без ответа, глядела вперёд с каменным лицом.

По обочине пробежала стая ворон. Одна, особо дерзкая, каркнула прямо в лобовое стекло. Евдокия отреагировала мгновенно — дёрнула руль, пытаясь «подрезать» птицу. «Жигули» вильнули, Вадим вжался в сиденье, а ворона, явно потрясённая такой наглостью, взмыла в небо с возмущённым криком.

На заснеженной дороге, словно призрак, стояла девушка. Её облик резанул глаз: длинное льняное платье едва прикрывало щиколотки, а на плечи был небрежно накинут грубоватый шерстяной платок, уже посеребрённый инеем. Ветер играл с прядями тёмных волос, выбившихся из‑под платка, а сама она будто не замечала ни мороза, ни времени — стояла, погружённая в какие‑то далёкие мысли.

— Авдотья, давай остановимся, подберём её, — взволнованно произнёс Вадим. — Она совсем замёрзнет так!

Авдотья метнула на него косой взгляд, в котором промелькнуло что‑то неуловимое — то ли воспоминание, то ли догадка. Молча вывернула руль, и «Жигули» с хриплым вздохом замерли у обочины.

Вадим распахнул дверь, и морозный воздух тут же вцепился в лицо.

— Девушка! — окликнул он, стараясь перекрыть свист ветра. — Давайте мы вас подвезём!

Она медленно повернулась.

И Вадим замер.

В её облике было что‑то необъяснимо притягательное — не броская красота, а та тихая, почти призрачная прелесть, что встречается лишь в старинных портретах. Большие глаза, тёмные, как лесные озёра, смотрели сквозь него, будто видели, что‑то за пределами этой дороги. Лицо — тонкое, с высокими скулами и бледной, почти прозрачной кожей, на которой алели лишь кончики ушей и нижняя губа, покусанная ветром. В уголках рта таилась полуулыбка — не радостная, а скорее горькая, словно она знала какую‑то печальную тайну.

— Идите скорее! Замёрзнете! — повторил Вадим, чувствуя, как в груди что‑то сжимается от беспокойства.

Девушка не ответила, но шаг её стал решительнее. Она подошла к машине, легко, почти невесомо скользнула на заднее сиденье.

— Здравствуйте. Вам куда? — обернулся к ней Вадим.

— Здравствуйте. Мне на кладбище, — прозвучал тихий, чуть приглушённый голос, будто она говорила не с ним, а с кем‑то невидимым.

— Ну вы даёте, девушка! — не сдержался Вадим. — Вы чего так легко оделись? Там же холодрыга!

— А мне совсем не холодно, — ответила она, и в глазах её мелькнул странный, немного грустный блеск.

— Ну уж нет, я‑то вижу — у вас губы посинели! — настаивал Вадим. В этот момент он заметил, как Авдотья едва сдерживает смех, кривя губы в усмешке. Он проигнорировал её, снял с себя тёплый пуховик и протянул девушке. — Вот, держите. Одевайтесь. Пуховик длинный, тёплый. Я в машине, мне всё равно. А вы простынете. Потом я заеду к вам и заберу. Вы откуда? Где ваш дом?

Девушка посмотрела на пуховик, потом на Вадима. На мгновение в её взгляде промелькнуло что‑то тёплое — может, благодарность, а может, просто удивление. Она молча приняла одежду, закуталась в неё, и вдруг — впервые за всё время — улыбнулась по‑настоящему. Улыбка преобразила её лицо: исчезли тени, глаза засияли, и на щеках проступил лёгкий румянец.

— Спасибо, — прошептала она. — Мой дом…

Авдотья хмыкнула, включила передачу, и «Жигули», чихнув, тронулись в путь. Вадим оглянулся на девушку — она сидела, укутанная в его пуховик, и смотрела в окно, а на губах её всё ещё играла та загадочная улыбка, будто она знала, что‑то, чего не знали они.

Девушка так и не ответила, но Вадим решил, что обязательно выяснит этот вопрос позже. "С такого мороза, какие тут могут быть разговоры, пусть отогреется". — подумал Вадим.

Машина медленно подползала к кладбищу — «Жигули» покряхтывали на ухабах, будто ворчали на морозную стынь. Наконец Авдотья плавно остановила автомобиль у кованых ворот, заросших инеем.

— Всё, приехали, — произнесла она, выключая двигатель.

Вадим обернулся — и замер. На заднем сиденье лежала его куртка, а девушки не было. Ни следа, ни шороха. Только лёгкий аромат зимнего ветра, будто кто‑то только что распахнул окно и тут же исчез.

— Не понял… А где?.. — пробормотал он, озираясь по сторонам.

— Кто? — равнодушно переспросила Авдотья, поправляя платок.

— Девушка! — голос Вадима дрогнул. — Куда она делась?

— Видать, вышла, — пожала плечами старуха, доставая из кармана вязаные рукавицы.

— Как?! Когда?! Мы же только остановились!

— Когда приехали. Ты ж сам хотел призрака подвести — вот мы и подвезли, — в голосе Авдотьи звучала едва уловимая усмешка.

— Какого призрака?! — Вадим почувствовал, как по спине пробежал холодок, совсем не от мороза.

— А, я почём знаю? Я призраков так просто видеть не могу, в отличие от тебя, — она наконец повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что‑то странное — то ли знание, то ли насмешка.

— Так это… призрак был? — прошептал Вадим, сжимая в руках пустую куртку.

— А то, конечно! — подтвердила Авдотья, открывая дверь.

— И что это за призрак? Кого? — Вадим всё ещё не мог поверить, что несколько минут назад рядом с ним сидела… не человек.

— Говорят, встречается на дороге девушка. Местные прозвали её Снегурочкой, — начала Авдотья, выходя из машины и глубоко вдыхая морозный воздух.

— Почему Снегурочкой? — Вадим последовал за ней, всё ещё сжимая куртку.

— Дак говорят, парень её приревновал, да в пылу ссоры из избы и выставил. Она до матери не дошла — замёрзла. Морозы тогда сильные, крещенские были, — старуха говорила спокойно, будто рассказывала обычную деревенскую байку. — Вот местные, проезжая мимо, иногда видят силуэт девушки. А ты, гляди‑ка, умудрился её даже подвести — да ещё и куртку ей отдать. — Авдотья засмеялась.

Вадим молча уставился на куртку в своих руках. Ткань казалась обычной, но теперь он словно видел её иначе — будто сквозь призму чего‑то необъяснимого.

— А вы… вы же не видели её! Зачем разрешили подвести тогда? Почему ничего не сказали?! — в его голосе прозвучала обида, смешанная с растерянностью.

— А я чего? — Авдотья пожала плечами, застёгивая пальто. — Ты у нас некромант, вот и общайся с нежитью! — она хмыкнула, и в этой усмешке было что‑то мудрое. — Теперча знашь, границу между живыми и мёртвыми. Теперь понимашь — она тоньше, чем кажется.

Она захлопнула дверцу машины и направилась к кладбищенским воротам.