Мороз ласково провёл рукой по волосам девушки, будто благословляя. Но вскоре его ладонь легла на её подбородок — твёрдо, непререкаемо, — и он поднял её лицо к своему. Взор его был холоден, но в глубине глаз плясали странные огоньки.

— Будь по‑твоему, — сказал он, и голос его прозвучал, словно ветер в заснеженном бору. — Но с одним залогом. — Он обернулся к Вадиму, что стоял поодаль, хмуро глядя на них. — Ежели волки мои вурдалаков твоих одолеют — останется дева со мной. Еже ли твои верх возьмут — твоя воля будет.

Вадим не успел ничего ответить, как тот махнул рукой — резким, отточенным движением. Волки, до того притаившиеся в тени деревьев, вскочили разом. Стая сорвалась с места — тёмные силуэты мелькнули среди елей и устремились к Ыркам. В воздухе повисло низкое, утробное рычание, а снег заскрипел под лапами.

Первыми бросились огромный волк с серебристой шерстью и пара матёрых самцов по бокам. Они врезались в Ырок, сбивая с ног. Костлявый с гниющим лицом попытался отмахнуться скрюченными пальцами, но — когти мелькнули в воздухе, — волк увернулся и вцепился ему в плечо. Хрустнули кости, огонь в глазах Ырки на миг вспыхнул ярче, затем дрогнул и начал гаснуть.

Приземистый с раздвоенным языком бросился в обход, шипя и пригибаясь к земле. Но два молодых волка перехватили его: один прыгнул спереди, заставляя отступить, второй — вцепился в вывернутую лапу. Сустав хрустнул, Ырка завыл — звук получился странным, будто камень скрежетал о камень, — и рухнул в снег, дёргаясь в конвульсиях.

Ырока, с переломанной шеей, попытался набросить на ближайшего волка обрывок верёвки. Тот увернулся, а в следующий миг на Ырку навалилась целая туша — крупный зверь прижал его к земле, сомкнув челюсти на горле. Верёвка повисла, безжизненно обвив лапу волка, а Ырка замер, его ухмылка застыла, потускнела, словно кто‑то задул свечу внутри.

Остальные Ырки, попытались сомкнуть кольцо, но волки действовали слаженно — как единый организм. Они не давали противникам перегруппироваться: нападали с разных сторон, отскакивали, снова бросались вперёд. Их зубы рвали лохмотья и гниющую плоть, а рычание заглушало последние звуки, которые издавали упыри: шипение, скрежет, предсмертный хрип.

Вадим и Авдотья озирались по сторонам.

— Вадимка, …потрах, — зашептала бабка, дёргая его за рукав, её голос не дрожал, она говорила твёрдо. — Твоим упырям конец, вишь, как волки Карачуна их рвут! Думай, милай, думай скорей! Мороз-то нас не пожалеет: Ырок догрызёт — и за нас примется!

— Дак, а я, что могу?! — Вылупил глаза Вадим, голос его дрогнул. — Я и так сделал всё возможное.

Сбоку донёсся низкий рык. Парень и бабка одновременно обернулись: огромный волк, только что покончивший с Ыркой, медленно приближался к ним, оскалив клыки. Его глаза сверкали холодным огнём, а шерсть на загривке стояла дыбом.

— Делай невозможное! — рявкнула бабка, прячась за Вадима. — Некромант ты или … собачий! Ты на кладбище, зови мертвецов на помощь!

В голове Вадима мелькнула неуместная мысль, о том, что только Авдотья так может подбодрить, и обматерить.

Сражение шло недолго — волки были быстрее, сильнее, сплочённые. Они не знали страха перед потусторонним, не поддавались на уловки. Каждый их бросок был точен, каждый укус — смертелен.

Волки посмотрели на единственных живых и двинулись в их стороны.

Страх смерти сковал Вадима, но он заставил себя опуститься на колени и прижать ладони к земле. «Я должен позвать на помощь, — мысленно твердил он. — Должен, иначе всё кончено». Авдотья подошла сзади, положила руки на его плечи и начала шептать — её слова звучали как древний напев, как заклинание, и страх ушел. Вадим себе на удивление, смог сосредоточится. И был за это благодарен старушке.

Он не знал, к кому обращается. Но он повторял, снова и снова:

— Прошу… помоги. Услышь меня. Отзовись! Я взываю к тебе!

Карачун стоял неподалёку, холодный и непреклонный. Девушка рыдала и просила его:

— Не надо, прошу! — голос её срывался. — Это я надоумила их, я виновата! Не трогай, пощади…прошу тебя!

Но Мороз не слушал и не обращал внимания на девушку. Его взгляд, ледяной и пристальный, он был прикован к Вадиму. В этом взгляде читалось: что он чего-то ждал.

Волки кинулись все разом — стремительные, тени. Вадим прикрыл лицо руками и хотел сгруппироваться. Как вдруг обнаружил, что мир остановился. Вместо удала который повалил бы его, вместо холодных зубов и острой боли, он не почувствовал ничего. Медленно он убрал руки от лица и обнаружил, что время словно застыло. Стая повисла в воздухе, застывшие в прыжке тела замерли на доли мгновения, будто кто‑то остановил невидимый механизм вселенной. Мороз и девушка тоже стояли неподвижно, словно вырезанные из камня — ни дуновения, ни вздоха, ни дрожания ресниц.

Парень чувствовал на плечах руки старушки.

— Авдотья! — его голос отозвался глухим эхом, разлетевшимся по застывшему пространству. В ответ — лишь звенящая тишина, тяжёлая и осязаемая.

Вадим почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Он повернул голову — и увидел, как в воздухе блеснуло длинное лезвие. В тот же миг все волки разом рухнули на землю, безжизненно распластавшись на снегу, будто марионетки с перерезанными ниточками.

Парень потер глаза и проморгался. Огляделся. Воздух перед ним резко сгустился, появилась черная дымка и внезапно перед ним возникла женщина. Она стояла прямо, величественно, и от её фигуры веяло древней, непостижимой силой. На ней было чёрное одеяние, тяжёлое и плотное, расшитое таинственными узорами — серебряными и багряными, напоминающими переплетение корней. Голову венчал огромный однорогий кокошник — искусно украшенный, с жемчужными нитями и драгоценными камнями. Его форма обрамляла лицо, которого не было видно.

Вместо лица — тонкая чёрная вуаль, едва колышущаяся, будто от невидимого ветра. Сквозь неё слегка просвечивал череп — белый, идеально ровный, с пустыми глазницами. Костлявая рука, обтянутая бледной, почти прозрачной кожей, крепко держала огромную косу. Дерево было чёрным, с серебряными рунами, а лезвие отливало тусклым стальным блеском, на котором играли отблески потустороннего света. Длинные ногти на пальцах женщины были окрашены в тёмно‑красный цвет, напоминающий засохшую кровь.

Она сделала шаг вперёд — и земля под её ногами не издала ни звука. Взгляд пустых глазниц пронзил Вадима насквозь, проникая в самую глубину души.

Женщина медленно согнула в локте руку и приподняла ее ладонью к небу — плавно, величественно, словно дирижёр, управляющий невидимым оркестром судьбы. Затем сомкнула костлявые пальцы в кулак. Один за другим, в такт её едва заметным движениям, за её жестом поднялись Ырки. Они вставали беззвучно, будто марионетки, чьи нити наконец нашли своего кукловода.

Все они выстроились полукругом за спиной женщины в чёрном, выпрямились и замерли — молча, неподвижно, покорно.

— С‑смерть… — выдохнул Вадим, и голос его дрогнул, потерявшись в безмолвии остановившегося мира.

И время хлынуло вновь! Некромант очнулся, словно от какого-то безумного сна. Мир был снова наполнен звуками и движениями. Но не для волков: вся стая бесшумно лежала на земле, распластанная, неподвижная, словно вырезанные из тьмы силуэты на белом снегу. Их шерсть, ещё недавно вздымавшаяся от яростного дыхания, теперь казалась частью зимнего пейзажа — безжизненной и холодной. Вадим моргнул и увидел, что вместо волков лежат сугробы.

Мороз, наблюдал с ледяным спокойствием. Его взгляд скользнул по сугробам, затем — по застывшим фигурам Вадима и Авдотьи. Он слегка кивнул и поднялась метель, которая обдала холодом лицо парня и тут же исчезла. С ней исчезли и сугробы. Не осталось ни одного напоминания о стае, которая так яростно сражалась. Губы Карачуна тронула холодная, почти торжествующая улыбка — тонкая, едва заметная линия на бледном лице.

— Вижу, условие выполнено, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, переводя взгляд на девушку. Его глаза, прозрачные как лёд, сверкнули на мгновение — то ли удовлетворением, то ли предвкушением.

— Вадимка, ирод окаянный, что случилось, а?! — Авдотья отчаянно трясла его за плечи, в её голосе не было страха только растерянность. — Что с волками-то?!

Девушка рядом с Морозом хлопала глазами, переводя взгляд с бледного Вадима, на Авдотью, а потом на грозного Мороза — в её глазах читалось неподдельное изумление.

Вадим же всё ещё не мог прийти в себя. Он медленно обвёл взглядом поле битвы. В голове крутилась лишь одна мысль: он вызвал саму смерть…

— Это значит, ты отпустишь меня? — спросила всё ещё изумлённая девушка, её голос дрожал от смеси надежды и недоверия.

— Отпущу, — ответил Мороз, и в его ледяном взгляде промелькнуло что‑то, напоминающее усмешку. — Да только ты с чего взяла, что в этой могиле ты похоронена?

Карачун резко свистнул — звук пронзил воздух, словно лезвие. В тот же миг поднялась метель: не просто ветер со снегом, как в предыдущий раз, а настоящая буря, вихрь, который закручивался вокруг них, заслоняя мир белой пеленой. Из клубящейся мглы, одна за другой, выступили фигуры волков — их шерсть сливалась с метелью, глаза горели холодным огнём.

— Опять, что ль? — раздался сзади недовольный голос Авдотьи. Она поежилась, кутаясь в куртку, и хмуро уставилась в снежную круговерть.

Но в этот раз волки не несли угрозу. Они тянули за собой сани — массивные, резные, покрытые узорами, напоминающими замёрзшие ветви. Сани скользили по воздуху, будто невесомые, затем плавно опустились на землю и проскользили прямо под ноги Мороза и девушки.

— Чаго там? Что ещё за сани? — не унималась любопытная бабка, вытягивая шею и прищуриваясь.

Мороз сделал шаг вперёд, девушка — следом, с опаской поглядывая на странный дар. Вадим поднялся на ноги и подошёл ближе, Авдотья семенила за ним, бормоча что‑то себе под нос.

В санях, укрытая тонким слоем инея, лежала девушка. Её кожа была бледной, почти прозрачной, дыхание — едва заметным, а ресницы, покрытые крошечными льдинками, не дрожали. Ледяное тело казалось безжизненным.

Девушка рядом с Морозом вскрикнула и закрыла глаза руками, отшатнувшись.

— Ой, картина‑то не из приятных, — вздохнула Авдотья, качая головой. Её голос звучал непривычно мягко, почти сочувственно, несмотря на то, что она не видела девушку.

Вадим, напротив, медленно наклонился к телу, протянул руку и осторожно провёл ладонью по холодному лицу. Кожа была ледяной.

— Ну, что, некромант, — грозно произнёс Мороз, его голос прозвучал как удар колокола. — Ты победил. Отдам тебе девушку. — он немного помолчал и продолжил, но есть еще одно условие: верни её к жизни. То тебе под силу. Ведь победить тебе смерть помогла.

Вадим молча посмотрел на Карачуна.

— Сразу я увидел силу в тебе большую. Да, только не раскрыта она была в тебе. Не серчай на меня. — сказал Мороз.

— Батюшки! — Старуха округлила глаза, от удивления и как показалось Вадиму восхищения.

— Нельзя! — резко воскликнула Авдотья, шагнув вперёд. Её лицо исказилось от тревоги. — Будет множество проблем из‑за нарушения жизненного цикла и правил Вселенной! Кроме того, некромант должен поделиться частью своей души и жизненной силы с воскресшим мертвецом. От того он сам может умереть!

— Она ещё жива, — сказал Карачун, и его голос прозвучал глухо, как из глубины снежной пещеры. — Я замедлил её цикл жизни. Однако ежели он со Смертью не договорится, она умрёт. И станет нечестью.

Воздух сгустился, наполнившись напряжением. Вадим посмотрел на бледное лицо девушки в санях, затем — на Мороза, потом — на Авдотью и на саму девушку, в глазах которой затаилась надежда, но она была такая робка. Что Вадим понял, она его об этом не попросит.

Бабка заохала, всплеснула руками и покачала головой:

— Милай, тебе решать! Что ты саму Смерть вызвал… дак это вообще невидаль! Кто знама, что есче она попросить может, да каки условия у нее.

На кладбище сумерки окутывали могилы, вытягивались длинными тенями между крестов и памятников. Воздух стал ещё холоднее, колючий ветер пробирал до костей, но Вадим будто не замечал этого. Он прислонил ладони к промёрзлой земле, чувствуя под пальцами едва уловимую пульсацию древней силы. Его движения были уверенными, чёткими, без тени страха — словно он давно знал, что однажды придёт этот час. Повторяя одни и те же слова — тягучие, словно мёд, — он вслушивался в ритм собственного дыхания, в гул земли под ладонями, в тишину, которая вдруг стала живой, наполненной шёпотом забытых времён…

Авдотья смотрела на парня внимательно, и в её глазах читалось неподдельное восхищение. «Хорош приёмник», — мелькнуло в мыслях у старушки. И вдруг, к удивлению, самой себя, она почувствовала, как непонятная радость поселилась в сердце — тёплая, светлая, почти детская. Ей почему‑то вдруг показалось, что всё будет хорошо, что этот миг, такой страшный и важный, станет началом чего‑то нового.

Пошёл снег — лёгкие, невесомые хлопья кружились в воздухе, медленно опускались на землю, на куртку Вадима, на его волосы, на лицо замороженной девушки, которая внезапно открыла глаза…