Гораздо позже я проснулся в полном одиночестве, чувствуя себя удивительно отдохнувшим. С того места, где я лежал, в окно было видно море. Комната Силлы стала моим первым надёжным убежищем с тех пор, как в самое Рождество я сошёл с борта «Осы» на антарктический берег… сколько же дней прошло с тех пор? День я провёл на побережье, день – в корзине воздушного шара, почти двое суток падал сквозь дыру, ещё день спускался сквозь джунгли и день добирался до края этого цветка. Если я проспал так долго, как мне казалось по ощущениям, то сегодня, скорее всего, был первый день Нового года – первое января 1837 года.

Здесь, в Балтиморе, я пишу эти строки в съёмной комнате. Сегодня мой день рождения – второе февраля 1850 года. Для нас с Силлой эта зима оказалась особенно суровой и холодной. Мы очень любим друг друга. Сейчас рассвет; совсем скоро мне нужно идти в закусочную «У Бена», чтобы отработать утреннюю смену. Я буду на ногах до самой темноты. Я мечтаю о лучшей жизни. Моя кожа постепенно бледнеет, так что надежда ещё есть.

Хотя я родился в 1821 году, сегодня мне исполняется семнадцать лет, а вовсе не двадцать девять. Причина этого расхождения в том, что за тот единственный час, что мы с Силлой провели в самом сердце Центральной Аномалии, на Земле пролетело двенадцать лет. Глядя наружу из той безумной области, я видел, как Южное Отверстие тускнело и снова светлело целых двенадцать раз. Для меня первый день нового 1837 года был месяц и год назад, а не тринадцать лет назад.

Проснувшись в тот день, я обнаружил рядом с собой каплю воды размером с дыню, пластинку цветочной пастилы и ломтик джубе. Я выпил воду и съел пастилу, но к джубе прикасаться не стал – его действие слишком расслабляло и лишало сил. Вместо этого, воспользовавшись уединением, я достал пистолет и разрядил все четыре патрона, раскрошил слежавшийся порох и разложил его так, чтобы он хорошо просох. Если мне придётся вызволять Оту и Эдди, возможно, потребуется кого-нибудь убить. Пока порох сох, я высунулся из круглого окна комнаты, оценивая обстановку.

Мне открывался отличный вид вглубь, к самому центру мира. Я видел зелёный изгиб нижней стороны нашего цветка, выложенный, точно мозаикой, ромбическими зелёными пластинами. В нескольких милях от нас росла другая лиана, но её цветок был оранжево-голубым, тогда как наш – бело-жёлтым. Как и наш, он был обращён наружу, к Коре, и удерживал в своём центре огромный водяной шар. Мне стало любопытно, живут ли там люди?

За тем цветком стена джунглей уходила ещё дальше вглубь и в конце концов сходила на нет, уступая место небу. Воздух здесь был настолько заполонён парящей в нём взвесью, что я едва мог разглядеть Центральную Аномалию, не говоря уже о противоположной стороне Полой Земли. Однако естественная вогнутость этого края становилась очевидной, стоило мне отвести взгляд от джунглей и посмотреть на море.

Плоды, листья и всякий сор непрерывно дрейфовали из джунглей внутрь, к центру. Облака тянулись наружу, чтобы утонуть в море – отдельные его части были скрыты огромными полосами тумана, – в то время как капли воды самого разного размера срывались с поверхности моря и джунглей и падали вовнутрь. Глядя наружу, в сторону океана, я увидел то, что своей потрясающей привычностью поразило меня больше всего: как из воды выпрыгивает кит.

Из-за расстояния я даже сначала не был уверен, что это действительно кит. Но да, это было целое стадо китов – четыре огромных кита, точь-в-точь таких же как те, что резвились к югу от острова Буве. Вместо того чтобы упасть обратно в океан, киты забили хвостами по воздуху и начали медленно продвигаться внутрь, широко разинув огромные пасти, чтобы заглатывать любую мелкую живность, какая попадалась на пути. В условиях слабой гравитации Полой Земли они чувствовали себя совершенно непринуждённо, а поскольку они млекопитающие, у них не было острой необходимости постоянно находиться в воде. Я заворожённо наблюдал, как киты очищают целые пласты воздуха, которые до этого были темны от кишащей в них жизни. Они отважились пройти внутрь почти так же далеко, как и я – туда, где слабое притяжение Аномалии становилось уже слишком настойчивым, – а затем взмахнули хвостами и отправились обратно к морю.

Порох совершенно просох, так что я заново зарядил пистолет, сунул его в куртку и тут же натянул её. Рубашкой, сапогами и брюками я решил не обременять себя, надев вместо них пульпули. Должен добавить, что причинные места у меня всё же прикрывало исподнее. Силла к тому времени утащила мой нож. Вчера на неё большое впечатление произвело то, с какой лёгкостью стальное лезвие разрезает джубе на удобные куски.

Я заглянул в соседнюю ячейку, чтобы посмотреть, чем занят живший с Силлой старик, но его тоже не оказалось на месте. В углу было аккуратно разложено всё совокупное имущество этой парочки: несколько десятков мелких морских ракушек, пара узловатых щепок, кристалл и выпуклый панцирь существа, похожего на крошечного омара. В каждой из этих безделушек имелось естественное или просверленное отверстие, и все они были нанизаны на мягкие тонкие шнуры, сплетённые из растительных волокон. Волокна перекрещивались, образуя сетку, в каждом узле которой было закреплено по украшению. Эта их общая казна походила на сеть, связанную из ожерелий, какие обычно носили люди цветка. Поскольку мягкий пол ячейки заменял и стул, и постель, мебели им не требовалось; а так как еда росла повсюду, отпадала и нужда в посуде. Вчера я приметил здесь две рапиры из шипов, но теперь исчезли и они. Должно быть, эти двое вместе отправились в деревню. Я решил последовать за ними. Вместо того чтобы снова плутать по ячейкам, я полечу. Не давая себе слишком много времени на раздумья, я выбрался через круглое окно комнаты Силлы. Ноги болели после вчерашних упражнений, но после нескольких взмахов всё пришло в норму.

Я полетел вдоль огромного изгиба внешних белых лепестков нашего цветка, затем над ними и через всю его жёлтую сердцевину – прямо к деревне. Стараясь не привлекать к себе внимания, но и не прячась, я приземлился в ста футах от края деревенского шестигранника и пополз вперёд, чтобы заглянуть внутрь.

К счастью, труп Иеремии уже убрали. Жители деревни бродили кругом, вялые и неприкаянные, уплетая огромные ломти джубе, которые они раздобыли у… Силлы. Она со стариком развернула самую настоящую торговлю на краю шестигранника; орудуя моим ножом, она нарезала и притащила сюда кучу четвертинок джубе и теперь снабжала соплеменников мякотью в неограниченных количествах в обмен на ракушки, кристаллы и деревянные щепки, считавшиеся, по-видимому, у людей цветка сокровищами. Пока я наблюдал за ними, какой-то ухмыляющийся дикарь неуклюже развязал своё ожерелье, снял с него крупное зерно ярко-красного цвета и отдал его Силле взамен на свежий ломоть. А пальцы старика тем временем споро вплетали выручку в узлы замысловатой денежной сети – точь-в-точь такой же, какую я видел в их спальне.

Сильное опьянение от сока джубе утихомирило жителей деревни, и теперь они казались далеко не такими грозными, как вчера. Но воспоминания о судьбе Иеремии делало их спокойствие еще более жутким. На другом конце шестигранника я видел Квайлайли и Оту, сидевших лицом к лицу в богато украшенной ячейке. Эдди вовсю общался с местными. Он был пьян в стельку и едва держался на ногах. Арф спал на земле неподалёку от места, где лежал я. Цветочные люди были ужасны, но неужели среди них не нашлось бы места и для меня?

– Пс-с, Арфи!

Он сел, принюхался и посмотрел в мою сторону. Какая же это была радость – увидеть его широкую зубастую ухмылку. Я спрыгнул вниз и обнял его. Если я буду держаться поближе к Арфу, люди цветка наверняка не причинят мне вреда.

Надежда эта оправдалась в полной мере, даже слишком. Следующие четыре месяца я, по сути, провел в услужении у Арфа. От меня требовалось неотлучно находиться при нём, и стоило местным заметить, что я какое-то время не глажу и не ублажаю его, как меня тут же принимались понукать и тыкать в меня пальцами. Его тело я изучил так же хорошо, как своё собственное, а его запах настолько въелся в мои ладони, что мне было неприятно подносить их к лицу. Особенное восхищение у цветочных людей вызывали звуки, которые Арф издавал, когда пил воду. Во время частых пиров они подавали Арфу воду, налитую в натянутый лепесток, и моя задача состояла в том, чтобы не дать лепестку провиснуть. Натянутая мембрана усиливала звук его лакания. Все слушали, затаив дыхание. Когда Арф заканчивал пить, пила Квайлайли, затем Ота, а после – и все остальные.

Оту, само собой, наша перемена ролей ужасно забавляла.

– Погладь-ка пёсика, масса Мейс, – со смешком покрикивал он мне. – Да поживее. Там у него на лапе какая-то грязь налипла. Смахни-ка её, парень!

Он был принцем-консортом, а я – собачьим грумом. Чистейший абсурд происходящего не позволял мне принимать всё это близко к сердцу. А главное – то, что я жил под одной крышей с любимой женщиной, помогало с лёгкостью переносить любые тяготы.

Эдди со своей стороны тоже устроился неплохо. Время от времени местные женщины принуждали его к близости, хотя он этого терпеть не мог. Но именно это нежелание лишь подзадоривало дикарок позволять себе ещё более возмутительные вольности. В остальном жизнь Эдди текла мирно. Как и я, он отказался от всей одежды, кроме сюртука и набедренной повязки, причём сюртук он в основном использовал для того, чтобы хранить в нём те немногие пожитки, что у него ещё оставались, – главными среди которых были зубы Вирджинии.

Он регулярно одурманивал себя соком джубе и, трезвый ли, хмельной, большую часть времени проводил за сочинительством. Чернил и бумаги у него не было: он писал, выцарапывая строки шипом на цветочных стенах. Недолговечность такого холста его ничуть не заботила, ведь стоило ему сочинить несколько удачных, на его взгляд, строк, как он тут же заучивал их наизусть. Его текущим трудом была эпическая поэма, описывающая наше путешествие, – написанная строгим метром и в рифму, чтобы легче запоминалось. Раз в несколько дней он читал мне её с самого начала, и надо признать, многие из его удачных оборотов вошли в мой рассказ.

Я поймал себя на том, что Эдди начинает мне нравиться как друг. Эдди, Ота и я понемногу учили слова из языка цветочного народа, но о сколько-нибудь длинном разговоре, скажем, с Силлой, нечего было и думать. Вместо изящного потока речи общение с людьми цветка походило на обмен мелкими, замусоленными фишками: «Вода», «Арф», «Раковинный кальмар», «Я», «Цветочная пастила», «Джубе», «Ты», «Летать», «Голодный», «Королева», «Любовь»… одни и те же простые образы по кругу. На этом фоне речь Эдди, как всегда, была полна изящными выражениями и смелыми идеями.

Он часто изливал мне душу, сокрушаясь, что не может вернуться на поверхность Земли, дабы укреплять там свою литературную репутацию. Тема двойников поглощала его целиком, и у него была теория (весьма пророческая, как покажут дальнейшие события), будто на свете существует некий Зеркальный Эдди, или Анти-Эдди, прямо сейчас пользующийся всеми плодами его трудов.

– Мой стиль – это его стиль, – говорил Эдди. – Более того, это мой миф и моя легенда. Разве мое имя и образ не знакомы каждому образованному американцу после моей работы в «Южном литературном вестнике»? Разве я не превратил себя в одну из стихийных сил нашей национальной литературы? И вот теперь я живу среди неграмотных дикарей, не имея иного собеседника, кроме юного деревенщины!

Я оспорил его последнее замечание, и он неохотно признал, что ввиду моих врождённых литературных дарований и привычки много читать с самого раннего детства я ничуть не похож на того, кого обычно подразумевают под словом «деревенщина». Чтобы поднять ему настроение, я льстиво добавил, что благодаря общению с ним я и сам с каждым днём становлюсь всё более образованным человеком.

Эдди больше всего на свете интересовало то, что скрывается внутри Центральной Аномалии. Чем больше мы на нее смотрели, тем больше она сбивала нас с толку. Огромные розовые искры или разряды, озарявшие всю Полую Землю, проходили сквозь Аномалию, а воздух там был наполнен мерцающими голубыми огоньками. Ота рассказал нам, что, по словам Квайлайли, она явилась прямиком из Аномалии. Это была одна из причин, почему люди цветка так её почитали. Для них огромный центр Полой Земли был средоточием священного ужаса, обителью богов и мертвецов. Квайлайли утверждала, что принадлежит к чернокожему племени «богов», живущих подле центра; по её словам, наружу, к нам, её вынесло какое-то гигантское существо, которое она называла «коладулл». Якобы изначально её кожа была чёрной, но здесь, на периферии, она побелела. Оте не терпелось познакомиться с чернокожим племенем из небес Полой Земли, и он горячо поддерживал планы Эдди отправиться к Аномалии.

Страхи людей цветка перед небом были отнюдь не беспочвенны. Главным камнем преткновения в любом плане продвижения вглубь была огромная опасность оказаться сожранными раковинным кальмаром во время долгого падения к центру. За те четыре месяца, что мы провели на цветке, несколько туземцев пали жертвой рыщущих повсюду аммонитов, или «баллула», как они их называли. В самый непредсказуемый момент одно из этих существ могло появиться и приняться водить щупальцами по цветку, на ощупь выискивая добычу. Поскольку приближение чудовищ было легко заметить и услышать, жертвами обычно становились либо больные, либо вдрызг пьяные. Разумеется, все старались не спать на открытых местах. Но что мы сможем сделать, если раковинный кальмар объявится во время нашего предполагаемого путешествия к Аномалии? Никакого очевидного решения не находилось, и мы продолжали выжидать.

Помимо песнопений и барабанного боя, единственным творческим занятием цветочных людей было плетение сетей. Некоторые из этих творений были поистине поразительны. Сплетённые из длинных волокон стебля нашего цветка, они хаотично разрастались до громадных размеров, и то тут, то там от них ответвлялись причудливые конструкции, напоминающие корабельный такелаж. Иногда такие сети оставляли без украшений и использовали как неводы для ловли стай воздушных креветок, которых затем ели сырыми. В других случаях огромные плетения украшали всевозможными органическими безделушками и отпускали свободно парить в воздухе, превращая их в воздушные бальные залы, где племя устраивало танцы. Помимо общих сетей, у каждого человека или семейной группы имелась собственная сеть-сокровищница, к которой они привязывали особенно ценные для себя кусочки раковин, костей, растений или минералов.

Как и на Земле, самой большой угрозой были другие люди.

Ближайшее к нашему племя жило на цветке с голубыми лепестками, замеченном мной в первый день нового года. Эти люди цветка во всех отношениях походили на наших, за исключением того, что их одеяния были оранжево-голубыми, а не бело-жёлтыми. Время от времени кое-кто перелетал с одного цветка на другой – ради новой цветочной пастилы и джубе, а также чтобы обменяться побрякушками или подыскать себе пару. Как правило, перейти к голубоцветным соглашались лишь самые несчастные и непривлекательные члены нашего племени. Наши соплеменники неимоверно гордились тем, что Квайлайли была их королевой, Ота – королём, а Арф – живым талисманом. У голубоцветных не было ничего столь же величественного, так что конфликт, полагаю, был неизбежен.

Война началась совершенно внезапно. Мы сидели на шестиугольной площади, разговаривали и ели. Я как раз держал натянутый лепесток, чтобы Арф мог попить, а Квайлайли кормила его воздушными креветками. Сверху донёсся шум, и вдруг прямо на нас спикировал отряд из двадцати мужчин и женщин в голубых одеждах с длинными шипами наперевес. Прежде чем я успел хоть что-то предпринять, кто-то пнул меня в голову и схватил Арфа. Двое других вцепились в Оту. Тот был совсем вялым от джубе. Квайлайли быстро убила одного из нападавших, но затем произошло страшное: кто-то вонзил шип прямо ей в шею.

– Бежим! – закричал Эдди, дергая меня за руку.

Я замешкался, но Силла тоже бросилась бежать, так что я последовал за ними в ячейки. Через минуту налёт был окончен. Арф и Ота исчезли; Квайлайли лежала мёртвой.

Наши люди цветка лихорадочно принялись за мумификацию и воздушное погребение. Они завернули Квайлайли с ног до головы в денежную сеть, а затем в лепестки, наглухо запечатав их сильно пахнущей смесью нектара и древесного сока. Расчёт, по-видимому, строился на том, что если поспешить, её тело можно выдать за какую-нибудь семенную коробочку; растительные соки должны были заглушить любой трупный запах, способный привлечь гарпий или раковинных кальмаров и побудить их сожрать покойную. Спустя два часа после кончины Квайлайли её запустили в небо. Четверо её самых преданных подданных унесли её так далеко внутрь, к центру, что сами превратились в едва различимые точки; там они отпустили тело и неспешно полетели обратно, пока один из соплеменников непрерывно распевал ритуальный гимн через большую трубу-резонатор.

– Ахмани текелили эмбоголо, – произнесла Силла. – Она возвращается к чёрным богам.

Когда с похоронами было покончено, пришло время для мести. Мы нарезали себе крепкие свежие плавники-пульпули и отобрали самые острые рапиры из шипов, какие только смогли найти. Я достал пеппербокс и проверил порох, сделав пробный выстрел в воздух. Силла и люди цветка были под глубочайшим впечатлением; отныне мне отводилась важная роль в нашем военном отряде.

Читатель может удивиться моей готовности рисковать жизнью в распре между дикарями, но вам следует понимать, до чего же глубоко мне к тому времени опостылела жизнь на цветке. Дурман, вызываемый соком джубе, искушал меня на каждом шагу, и мне приходилось отчаянно бороться с собой, чтобы не перенять дурные привычки Эдди и моего па. Я уже изучил и расклассифицировал все те десятки тварей, что обитали в этих местах; вкусил прелести любви до полного пресыщения; да и мозг мой уже порядком устал от обилия фактов, которыми пичкал меня Эдди. И теперь я был несказанно рад возможности заняться чем-то по-настоящему захватывающим.

Будучи одной из самых проворных среди людей цветка, Силла тоже вошла в военный отряд. К моему удивлению, Эдди настоял на том, чтобы отправиться вместе с нами. Была ли тому причиной его жажда новых впечатлений, о которых можно было бы написать? В каком-то смысле да: вскоре мне предстояло убедиться, что истинной целью Эдди было превратить наше нападение на людей голубого цветка в безопасный проход к Центральной Аномалии. Но в тот момент он лишь сообщил, что у него есть идея хитроумного боевого механизма.

Под руководством Эдди мы собрали пятьдесят заточенных раковинных ножей туземцев и вплели их в один из наших драгоценных шёлковых канатов. Люди цветка были весьма искусны в плетении; за короткое время ножи расположили плотной спиралью вдоль оси каната, выставив лезвия под углом наружу. Теперь, когда Эдди раскрыл всё изящество своего плана, мы разразились одобрительными криками.

Сорок дикарей отправились в путь вместе с Силлой, Эдди и мной, мощно загребая ногами по небу в сторону ненавистных голубых лепестков. Все казались возбуждёнными как никогда прежде. Посреди пути между цветками у меня на миг закружилась голова – а что, если прямо здесь на нас нападёт раковинный кальмар? Но времени бояться у меня почти не осталось, поскольку люди голубого цветка заметили наше приближение, и их отряд быстро полетел нам навстречу, вовсю работая ногами.

Я выстрелил, чтобы напугать их, а затем, пока наши рапиры скрещивались с их оружием, Эдди, Силла и я скользнули мимо голубых лепестков, и приземлились на лиану, где рос их цветок. Нам никто не мешал. Найдя самую тонкую часть стебля, мы принялись таскать наш усаженный лезвиями канат туда-сюда, точно артель лесорубов, орудующая двуручной пилой. Растительная плоть была прочной, но мы медленно, но верно продвигались вперёд. Из надреза хлынуло огромное количество сока, послужившего отличной смазкой. Поодаль бушевала воздушная битва, сопровождавшаяся криками и яростными воплями. По мере ослабления стебля, огромный голубой цветок начал медленно крениться прочь от океана, к притягивающему центру планеты. Мы пилили, как одержимые. Цветок накренился ещё сильнее, а затем с громким, раскатистым треском оторвался от стебля. Медленно, очень медленно он начал удаляться от лианы – вглубь, к самому центру!

Мы перевели дух, смотали усаженный лезвиями канат и полетели туда, где только что кипела битва. Обескураженные зрелищем постигшей их дом катастрофы, воины голубого цветка обратились в повальное бегство. Наши рапиры устремились за ними, жаля, убивая, и срывая ожерелья с мёртвых врагов. Из голубого цветка один за другим высыпали туземцы, тщетно ища, куда податься. А на нашем цветке целый батальон защитников уже стоял наготове, чтобы требовать клятвы на верность от каждого, кто приползёт молить о пощаде.

– Живее! – крикнул мне Эдди. – Давай заберёмся внутрь голубого цветка и помчимся на нём к самому центру Земли!

– Так вот зачем ты заставил нас спилить его! – ахнул я.

– Ну конечно. Мы не можем торчать здесь вечно, Мейсон. Нужно двигаться дальше! Мне было это предсказано во сне. Мы пройдём сквозь Центральную Аномалию и вернёмся на Землю… или на Зеркальную Землю. Идём!

– Хорошо, – согласился я. В лихорадочном азарте происходящего я был готов на любое приключение. – Взойдём на его борт.

Открытое небо Полой Земли внушало людям цветка такой ужас, что никто из них не желал оставаться на падающем голубом цветке. Множество людей голубого цветка, мощно загребая ногами, проносились мимо нас ввысь, спасая свои жизни. Силла, похоже, не вполне понимала, что мы делаем, но я увлёк её за собой. Мы протиснулись сквозь голубые лепестки падающего цветка и пересекли его оранжевую сердцевину. Последние отставшие как раз покидали её. Цветок был бы уже полностью покинут, если бы не две одинокие фигуры, привязанные к полу пустого деревенского шестигранника: Ота и Арф.

Мы опустились рядом с ними. Цветок находился в свободном падении, и никакая сила не удерживала на нём человека; более того, поскольку цветок падал медленнее человеческого тела, приходилось постоянно загребать ногами вверх, чтобы удерживаться на его поверхности. Едва мы перерезали путы Арфа и Оты, как сразу пробрались в одну из ячеек цветка. Поскольку сам цветок летел соцветием вперёд, мы устроились на мягком кожистом потолке ячейки. Арф за время моего принудительного услужения успел сильно ко мне привязаться и теперь был несказанно рад меня видеть.

Ота сразу понял замысел Эдди: мы полетим на цветке до самого центра, и этот цветок послужит нам кораблем, способным защитить от раковинных кальмаров. Оте не терпелось встретить легендарный чёрный народ, обитавший в небе Ялмез. Но Силла была в настоящей панике; она отчаянно стремилась выбраться из падающего цветка и вернуться в ту зону, откуда она пришла. Падение и открытое небо внушали ей такой же ужас, какой испытали мы, когда под нашими ногами разверзлась антарктическая равнина. Я крепко держал её, пытаясь успокоить. Она расцарапала мне лицо и вырвалась. Прежде чем она успела отлететь, я сорвал с неё плавники-пульпули, чтобы помешать ей сбежать. Тогда она выдрала целый лоскут лепестка из стены, отделявшей нашу ячейку от шестигранника, протиснулась в дыру и попыталась взлететь, отчаянно маша этим обрывком кожистого лепестка. Всё, чего она добилась – это немного провалилась вглубь, оказавшись чуть ближе к центру, чем мы. Я высунул голову в проделанную ей брешь и уставился на неё. Её гладкое лицо было мокрым от слёз, и она что-то истошно кричала о баллулах.

Примерно через полчаса падения Силла смирилась с тем, что бежать невозможно, хотя всё ещё злилась на Эдди и меня. Ота догнал её, мощно загребая ногами, и вернул на борт. Цветок всё падал и падал, воздух с силой хлестал нас по лицу. Эдди, более всех находивший наше отчаянное положение романтичным, лихорадочно бродил среди опустевших жилых ячеек голубых лепестков. Он поведал нам нескончаемую историю о легендарном заброшенном корабле «Летучий Голландец», получая какое-то упыриное, граничащее с некрофилией удовольствие от детального воссоздания образа безжизненного, дрейфующего судна. Мы съели по нескольку крупных ломтиков джубе, найденных Силлой. Я попытался склонить её к близости, но она меня отвергла. Подавленный и встревоженный, я съел ещё джубе и погрузился в полузабытье.

Прошло немало времени, прежде чем крики Силлы, предупреждавшие об опасности, вернули меня к действительности. На нас собирался напасть исполинский раковинный кальмар-баллула. Это была огромная тварь, размером добрую четверть голубого цветка, в котором мы прятались. Выпустив ровно столько водорода, чтобы подстроиться под нашу скорость, он стремительно обвил всеми своими щупальцами наш шестиугольник. Я должен был бы бежать вместе с остальными вглубь цветка, но баллула так напугал и заворожил меня, что я так и замер словно приклеенный к потолку разорванной ячейки на краю шестиугольника, пока в пробоину со свистом врывался воздух. Коварный сок джубе превратил моё бедственное положение в нечто уютное и занимательное; скажу честно, я испытывал какое-то извращённое, фаталистическое наслаждение от того, что отверг слёзные мольбы Силлы уйти в безопасное место.

Я видел глаз баллулы, похожий на глаз василиска, всего в десяти ярдах от себя, но казалось, что он меня не замечает. Между его глазными стебельками колыхался длинный, сужающийся кожистый нарост – своего рода нос, если можно так выразиться. Под этим носовым клапаном скрывался чудовищный клюв, меж зазубрин которого стекла слюна. Вплотную к клюву прилегали бахромчатые щупики, а за ними веером расходились девяносто с лишним оранжевых щупалец, гладких, словно стебли ламинарии; длина некоторых из них достигала двухсот футов. Чувствительные отростки хлестали воздух и шарили повсюду, с силой пробиваясь из ячейки в ячейку, вынюхивая и пробуя на вкус всё в поисках человеческой плоти. В конце концов, одно из щупалец проникло и в мою ячейку. Я лежал неподвижно, заворожённо глядя, как сужающаяся к концу хищная конечность ощупывает пол, стены и, наконец, потолок. Когда щупальце хлестнуло меня по лицу, оцепенение спало. Борозды и выступы на щупальце тут же почувствовали меня, и кончик щупальца начал обвиваться вокруг моей шеи. Вспомнив о Питерсе, я достал его нож и отхватил добрый ярд от кончика щупальца. Конечность резко дёрнулась назад, и тут же послышались частые, нетерпеливые шлепки: баллула приник всей своей мордой к моей ячейке. Клюв прорвал тонкую цветочную кожуру, и в образовавшейся прорехе показался жестокий серый глаз. Наконец полностью придя в себя, я громко закричал и прыгнул к одному из выходных отверстий ячейки. Другое щупальце схватило меня за лодыжку, но я отрубил и его. Передвигаясь так быстро, как только мог, я пролетел наобум добрые две дюжины ячеек и в итоге наткнулся на Эдди, Оту, Силлу и Арфа. Силла тут же сгребла меня в охапку и поцеловала.

– Мейсон только растравил голод этому баллуле, – вымолвил Ота

– Тсс! – прошипел бледный от страха Эдди. – Нужно соблюдать полную тишину.

Еще несколько минут баллула терзал наш цветок, оторвав потолки во множестве ячеек. Не найдя нас, он отлетел, а затем, набрав скорость, мощно протаранил наш цветок. От удара потолок нашей ячейки раскололся, и сильный воздушный поток вышвырнул нас наружу, точно крупицы соли из солонки – одну собаку и четверых людей, кувыркающихся вслед за падающим огромным голубым цветком. Вернуться в безопасное место мы уже не успевали. Огромный наутилус был слишком близко. Ота метнул в тварь свой нож Боуи – без всякого толку. Вспомнив про пистолет, я выхватил его и дважды выстрелил в баллулу – это были мои последние пули, – но не сумел ни пробить его раковину, ни поразить какое-либо жизненно важное место. Пули исчезли в её оранжевой плоти, как камни в воде. Мои мысли лихорадочно понеслись вскачь, пока огромный клюв приближался к нам.

Я украл этот пистолет у отца Люси Перроу в Линчберге, подстрелил из него конюха в отеле «Либерти», заложил и выкупил его у Абнера Леви в Ричмонде, угрожал им Эдди в Норфолке, заново зарядил на «Осе», высушил порох в цветочной ячейке Силлы – и вот, за один-единственный день израсходовал последние четыре пули… впустую. Проклятое оружие!

Я со всей силы швырнул его прямо в пасть баллуле, заставив тварь на мгновение замешкаться. На этом мне и пришёл бы конец, если бы вдруг не раздался сильный гул, похожий на рёв исполинского костра. К тому времени как я развернулся, чтобы найти источник шума, он уже был рядом – огромная тёмная туша, за которой тянулся шлейф пламени. Какое-то чудовище с разинутой в ярости пастью. Исполинский баллула судорожно дёрнулся при виде этой штуки и втянул щупальца, готовясь умчаться прочь. Но прежде чем он успел сбежать, его гигантский враг набросился на него. Несомое огненной струёй газа, существо рванулось вперёд, схватило поджатые щупальца баллулы и выдернуло сопротивляющегося головоногого моллюска прямо из панциря. Через мгновение огненное чудовище исчезло. Лишь мельком успев взглянуть на яростно атаковавшее нашего противника существо, я успел разглядеть гигантскую свиную голову, посаженную на изогнутое и сегментированное, как у креветки тело. Чтоб хоть как-то окрестить его, я назвал его свинокреветкой, хотя позже Силла и сказала мне, что её племя называет таких существ коладуллами. Мне бы хотелось осмотреть опустевшую раковину баллулы, но её унесло довольно далеко от нас струёй сочащегося из неё газа. Мы вернулись под защиту нашего потрёпанного цветка и ещё несколько часов падали без всяких происшествий, время от времени высовывая головы, чтобы осмотреться.

И что же мы видели? Хотя воздух Полой Земли местами очень густ и подёрнут дымкой, разглядеть нам удалось немало. Позади нас, вверху, виднелось Отверстие, сквозь которое мы провалились, и окружающие его джунгли. Вплотную к джунглям расстилалось великое внутреннее море, занимавшее едва ли не треть всей внутренней поверхности Ялмез. По краям этого моря лежали два огромных континента, а за ними простирался ещё один океан. Все линии обзора, проходившие слишком близко к центру, искривлялись, однако казалось, будто общее распределение суши и воды в грубом приближении повторяло очертания внешней поверхности Земли.

Поскольку мы находились несколько сбоку, мы не могли видеть сквозь Южное Отверстие. Мне пришло в голову попробовать разглядеть, нет ли Северного Отверстия, но хаос у центра планеты мешал обзору.

Когда пошёл двадцатый час нашего падения, облик центра планеты резко изменился. Хотя падали мы теперь медленнее, чем прежде, сам центр, казалось, разрастался с небывалой скоростью, раздуваясь из-за какой-то игры пространства и света, похожей на мираж. Вскоре стало понятно, что синие точки вблизи центра – это колоссальные парящие водяные сферы, беспорядочно колышущиеся в пустоте. Ота назвал их Бесчисленными Морями. Эти моря располагались по окружности воображаемой сферы в той области, где, по всей вероятности, установилось полное гравитационное равновесие. Всего их было около пятнадцати. Полагаю, среднестатистическое Бесчисленное Море по объёму не уступало любому из наших Великих озёр или Женевскому озеру. Область внутри этой сферы, занятая Бесчисленными Морями, оставалась визуально неразличимой. Она была ярко освещена; там виднелись какие-то неподвижные тёмные объекты, а вокруг самого центра возникал любопытный эффект линзы, словно там находилось сферическое зеркало. Именно из этой области непрерывно исходили розовые щупальца света. То, как плотно скручивалось здесь пространство, почему-то напомнило мне волчок для игры в кегли. Там, у поверхности Ялмез, всё было плоским и понятным, здесь же, вблизи Аномалии, всё сжималось и перекручивалось, точно на дрожащем кончике вращающегося волчка. По мере того как мы приближались к Бесчисленным Морям, внутренняя аномальная зона становилась всё больше и больше, пока не заслонила собой большую часть поверхности Ялмез. Куда бы я ни посмотрел, кроме направления строго назад, я видел лишь колышущиеся моря, пятнистую внутреннюю сферу и мусор вокруг нас.

Здесь, так близко к своему источнику, розовые сполохи света были столь же всепроникающими, как волны в океане. Каждый такой сполох согревал собственный поток воздуха, создавая ветры, что швыряли наш цветок из стороны в сторону. Воздух вокруг был наполнен и другими предметами, упавшими внутрь Ялмез – камнями, ветками, комьями земли, мёртвыми животными, экскрементами. Стаи птиц без разбора клевали всё, что падало вниз. Большинство из них походили на колибри размером с кулак – хорошеньких и совершенно безобидных. Попадались и твари покрупнее, не вполне похожие на птиц. У этих бестий, напоминавших, по словам Эдди, вымерших земных птеродактилей, вместо перьев была чешуйчатая кожа и огромные зазубренные клювы, уравновешенные коническими выростами на затылке.

Самыми крупными из всех были свинокреветки, собиравшиеся здесь во множестве. Размерами они варьировались от коровы до кита. По их шкурам прыгали маленькие свинокреветочные птички, поедая паразитов. Похлопывая веерообразными хвостами и крошечными крылатыми ножками, свинокреветки непрестанно кормились, без колебаний заглатывая даже валуны. Их рты представляли собой длинные безгубые щели – беззубые рыла, которые, казалось, вечно улыбались. Трудно было признать в этих мирно пасущихся созданиях ту тварь, что столь свирепо разделалась с баллулой. Их сегментированные полые тела по мере насыщения раздувались всё сильнее. Они ели не жуя, а просто заглатывали пищу целиком, издавая при этом гулкое хрюканье. Позже я узнал, что когда свинокреветка набивала брюхо до отказа, она перерабатывала большую часть пищи в пылающий метан; извергая его наружу, она могла, подобно комете, взлетать к одной из ялмезских колоний, где у неё было гнездовье.

Орда свинокреветок набросилась на наш цветок и принялась грызть его, раздирая на куски. Рано или поздно одно из их рыл неизбежно должно было показаться в нашей ячейке, что и произошло. Силла ткнула в него своим шипом, и оно убралось. И всё же ещё через полчаса они так обглодали наш цветок, что стали настоящей проблемой. Одна крупная свинокреветка умудрилась прихватить Эдди за ноги, но мы успели вытащить его из беззубой пасти твари прежде, чем мощная перистальтика продвинула бы Эдди в свинокреветочный кишечник.

Мы решили оставить голубой цветок и отправиться к Бесчисленным Морям самостоятельно. Проверив пульпули, мы взмыли в воздух. Пока мы оставались достаточно активными, пасущиеся свинокреветки вряд ли стали бы нас есть. Будучи всеядными, они предпочитали поглощать неподвижные объекты. Но это означало, что если мы уснём во время падения сквозь их зону, они нас наверняка сожрут. Птеродактили размером со льва тоже внушали некоторые опасения. Перевернувшись головой вперёд, мы принялись вовсю загребать ногами, помогая силе тяжести.

Мимо пронеслась особенно мощная световая река, швырнув меня прямо на кишащую паразитами волосатую шкуру близлежащей свинокреветки. Тварь раздражённо дёрнулась и взмахнула хвостом, убираясь прочь. Эдди и Силла были неподалёку, как и Ота, державший на руках Арфа. Мы неуклонно продвигались вглубь, по направлению к Бесчисленным Морям. Перепад гравитации здесь был плавным, совсем как в зоне покоя у самого конца Южного Отверстия. Приходилось изрядно трудиться, чтобы продолжать движение внутрь, но, по крайней мере, свинокреветок становилось всё меньше.

По мере нашего продвижения воздух становился всё ярче и чище, и я ощутил прилив радости, смешанной с острым чувством привязанности к своим спутникам. Совершенно спонтанно мы запели – это была знакомая всем песня людей цветка. Я никогда не мог толком запомнить её слова, но теперь они вдруг сами хлынули из моего рта, будто Силла самолично двигала моими губами. Распевая слова песни, я понял Силлу лучше, чем когда-либо прежде. Она была не просто прекрасной экзотической женщиной, она была точно таким же человеком, как и я сам. Мы продолжали петь, и теперь наши слова стали словами Оты; мы пели колыбельную, которую когда-то напевала Тёрл. Я ощутил единение с Отой, а затем, когда песня перетекла в стихотворение Эдди, я почувствовал к нему такое принятие и любовь, каких не испытывал никогда раньше. Я мог сказать ему что угодно, и я так и сделал, позволив своим мыслям вылиться в собственную песню, которую все остальные подхватили так же быстро и чувственно, как и я. Даже Арф разделял это таинственное мысленное единение; глядя на него, я на самом деле проникал в мысли и эмоции Арфа – его благоговейное дружелюбие ко мне, его интерес к нашему полёту, его жажда мяса свинокреветки, а под всем этим – безбрежный океан того, что можно назвать лишь полнейшей, блаженным покоем. Никаких изнурительных, тягостных будничных забот для Арфа, бывшего по-настоящему самим собой, только когда он спал на залитом солнцем пятачке.

Полосы света, пробивавшиеся из-за морей, были узкими и мощными; они оставляли за собой отчётливые шлейфы раскалённого воздуха. В ближайшем море плавал большой остров – поросший травой земляной ком, объём которого составлял примерно четверть от объёма воды. Там, где остров соприкасался с морем, я разглядел маленькие чёрные человеческие фигурки. Они, в свою очередь, заметили нас, и один из чёрных богов устремился вверх, нам навстречу.

У него были пульпули, но кроме того – блестящая платформа под ногами. Она походила на закруглённую планку или доску. Предназначение этой доски стало понятно, когда незнакомец ухитрился поймать восходящий поток в разветвлении одного из пролетавших мимо розовых лучей. Слегка вогнутая тыльная сторона его доски поймала волну горячего воздуха, и он взмыл к нам, точно в лифте. Он отклонился на своей доске назад и ловко соскочил с волны в сотне футов от нас. Его движения были понятны без слов; казалось, по мере его приближения мне всё яснее открывался его разум. Здесь не предвиделось никаких трудностей в обмене мыслями, как это было с людьми цветка Силлы – ведь наездник, казалось, обратился к нам на безупречном английском.

– Приветствую, – вежливо проговорил он, подгребая к нам ногами.

Его пульпули были шире наших и казались сделанными из кожи. Световая доска, которую он теперь держал как щит, была сделана из полированной раковины.

– Поздравляю с завершением вашего пути! Для нас огромная честь принимать столь блистательного гостя, как Эдгар Аллан По. Мэйсон Рейнольдс, мы воздаём должное вашим усилиям, приведшим сюда ваш отряд. Силла, дмбаголо лааа нуинулли орбаахм. И ты, брат Ота, мы всем сердцем надеемся, что ты останешься здесь насовсем.

Поразительно, насколько понятным был его язык для каждого из нас – но ещё более странным было то, что во время разговора его лицо и губы оставались совершенно неподвижными.

– Да, Мейсон, – отозвался он, поймав мою мысль. – Мы, чёрные боги, умеем читать мысли. Древние наделили нас этим и многими другими дарами. Спускайтесь на нашу землю и разделите с нами наши блага. – Эти слова хлынули безмолвным потоком, рождённым его пристальным взглядом.

– Ты тоже это слышишь, Эдди? – спросил я.

Эдди кивнул.

– Как вы себя называете? – крикнул он чёрной фигуре.

В моём сознании сами собой сложились ответные слова:

– Мы все едины. Мы – текелили.