1. Нехорошая квартира, 20-е числа апреля

Боря приехал, и он приехал не ко мне.

Я думала об этом до трех часов ночи, пока мы сидели на кухне в Нехорошей квартире и праздновали его чудесное появление, а заодно Ленин день рождения, и потом, когда провожала гостей. Последними уходили как раз Боря и Лена Большая – она передумала у нас ночевать. Подвыпившая веселая Лена в прихожей повисла на мне и не хотела отпускать, а потом еще смачно поцеловала в висок. Боря помог ей надеть пальто и обернулся было, чтобы обнять на прощание меня, но Лена потянула его за собой к двери, и он просто неловко махнул:

– Пока, девчонки.

За мной стояла Антонина. Я вытерла висок от Лениного поцелуя. Дверь закрылась, мне уже не надо было изображать гостеприимную хозяйку.

Боря приехал, подумала я снова. Но он приехал не ко мне.

Обернувшись, я увидела несчастное лицо сестры Антонины и поняла, что слова эти произнесла вслух. Я быстро пошла в свою комнату, за мной семенил разбуженный Гриша: «ФТО ТАКОЙ??» Антонина осталась стоять.

Я взяла Гришу на руки, легла на кровать, подвинув недовольного Зайку, который грелся между покрывалом и одеялом, и решила поплакать. Но слезы что-то не шли. Я вспоминала, как Боря почти обнял меня в прихожей. Сделал это мимолетное движение в мою сторону. И еще вспоминала, как, собирая со стола тарелки, чтобы заменить их на чайные чашки и блюдца, споткнулась о резиновый Гришин мячик на полу, и Боря молниеносно выставил руку, чтобы меня поймать – не поворачивая головы и не прерывая разговора с Гошей. Вспомнила, как мы с Анной и Дорой Иосифовными что-то долго обсуждали за столом (то ли сонеты Петрарки, то ли салат с петрушкой), а потом я развернулась, чтобы передать Анне блюдце с лимоном, и наткнулась на Борин взгляд. Он сразу его отвел, но я успела заметить.

В комнату вошла Антонина, запоздало стукнула пару раз по внешней стороне двери и села на мою кровать, снова разбудив задремавших было кота и собаку.

– Ему идет борода, – неуверенно сказала сестра.

– Грише? – улыбнулась я.

Антонина молчала, трепала задумчиво Гришины лохматые ушки. Судя по сосредоточенному не в меру лицу, она собиралась сообщить мне что-то неприятное.

– Слушай, какая вообще разница, к кому он приехал? – заговорила наконец сестра. – Приехал же!

– Ну да, – согласилась я. – Гоша нарисовал в небе знак Бэтмена, и Боря примчался спасать мир. И вообще у него девушка в Израиле.

Только что я сидела тут вся в мечтах и надеждах, чувствовала тепло Бориной руки на талии и обмирала от его взгляда, но теперь настрой мой внезапно сменился. Мне захотелось поспорить с Антониной о Боре – чтобы она меня убеждала, разубеждала и доказывала, что приехал он именно ко мне и теперь все будет ослепительно хорошо.

– Ладно, – вздохнула сестра и резко встала с моей кровати. – Девушка так девушка. Что-то я не в силах.

И ушла, сопровождаемая еще одним предателем, Гришей, который, видимо, решил, что пора гулять.

Вот тогда я накрылась одеялом и зарыдала вволю, до икоты и боли в глазах.

Утром Антонина встала раньше меня (что неслыханно), накормила Кузю завтраком и отвела его в школу – хотя последнее время по четвергам и пятницам это делаю я, чтобы сестра могла выспаться.

– Вам сегодня к нулевому уроку, что ли? – миролюбиво зевнула я, провожая их в прихожей.

– К первому! – охотно сообщил Кузя. – Просто мы сегодня не опоздаем!

Антонина хмыкнула, двинулась за Кузиным рюкзаком к двери и бросила мне независимым тоном:

– С Гришей я уже погуляла.

Вот так моя сестра ссорится: вскакивает чуть свет, готовит завтраки детям и выгуливает собак. Не худшее применение сердитости.

Я пошла на кухню, сварила кофе (Антонине тоже – я-то ни с кем не ругалась, а кофеин ей не повредит, когда топливо злости закончится) и скромно села в уголке с пирожком от Доры Иосифовны.

Сестра вернулась из школы все такая же недовольная мной. От моего кофе отказалась, буркнула: лучше чай. Пирожок, правда, взяла – не я же его пекла. Села, насупилась, взгляд уперла в телефон. Мы долго молча жевали, как две подружки-коровы на лугу.

– Думаешь, нет у него девушки? – как можно тише спросила я и втянула голову в плечи.

Антонина аж вскинулась, будто давно ждала, чтобы я произнесла что-нибудь возмутительное:

– А может, я не об этом думаю? Не приходило тебе в голову?

– Чего ты вопросом на вопрос…

– А ничего, Жозефина! «Гоша позвал – он примчался», – процитировала она меня противным голосом, которым люди обычно изображают неприятных собеседников. Еще и Жозефиной назвала, без Геннадьевны или сестры Ж.! – А знаешь, каково Гоше? И всем, кто в клубе работает? А Марине Игоревне? А детям, родителям «Бурато»? Боря для них, скорее всего, последний шанс. А для тебя – чувак, с которым ты никак не можешь разобраться. Вот он, приехал. Есть вопросы к нему – задавай. Я не знаю, кто у него там в Израиле, девушка или не девушка. И отказываюсь сейчас тебе сочувствовать. Точнее, не отказываюсь, но…

Видимо, она растеряла запал, или чай оказался недостаточно крепким, или в принципе моя добрая сестра Антонина не умеет всерьез произносить слова вроде «отказываюсь сочувствовать». Она замолчала и придвинула к себе чашку с остывшим кофе. Причем мою, а не свою.

– Еще и вылакала… все, – сказала она с раздражением, уже явно притворным, и мы обе засмеялись.

– Прости, пожалуйста, – попросила я уже максимально серьезно. – Сейчас новый сварю, горячий. И про Борю ничего говорить не буду.

– Угу, не будет она, – ворчала сестра сквозь пирожок. – У тебя глаза узкие, как… блин, не до метафор, просто узкие. Ревела всю ночь, да?

– Не всю, – призналась я. – Вообще, когда говорят «всю ночь не спала», обычно преувеличивают. Но ревела! Потому что ему правда идет борода.

– Причина супер, – кивнула Антонина.

– Ну и еще потому, что я подумала тут… Вот он уехал, и я жила без него, и нормально жила. Столько всего произошло. С людьми хорошими познакомилась, с животными… Животных у меня теперь в два раза больше, чем было, например. И сестер тоже в два раза больше, а друзей вообще молчу – чуть не в сто. Я переехала сюда, тайны какие-то раскрывала, спасательные операции возглавляла, побывала в Туле и в Сухих Прудищах, и почти четыре кило набрала, потому что мы тут вечно жрем пирожки с вафлями по ночам… И я вроде справлялась одна, без него. Ну, ты понимаешь, с вами со всеми, но одна, – я в сотый раз нажала на кнопку кофеварки, а она не хотела варить кофе. – И вот он вчера приехал, и я… Мне теперь кажется, что я все это делала, все это прожила только для того, чтобы ему рассказать. Иначе никакого смысла.

Я стояла к Антонине спиной и все сражалась с кофеваркой, а та мигала кнопками – сломалась, наверное, и капсула пропала зря, и моя жизнь. Сестра встала, подошла, выдернула кофеварку из розетки, выдержала паузу, включила и снова села.

– Перезагрузка нужна, – сказала Антонина.

Я нажала кнопку. Кофе полился в чашку, сопровождаемый кофеваркиным шипением.

– Получилось, – констатировала сестра. – А ты хорошо описываешь любовь. Только повтори это все… адресату. Мне кажется, имеет смысл.

Но адресат был занят, потому что приехал не ко мне. Пока я собиралась с мыслями и силами, пока придумывала повод заговорить с ним (менее невинный, чем «я тебя ждала, Антонина подтвердит»), Боря делал то, для чего прилетел – решал проблемы. Ездил по Москве, с кем-то встречался, о чем-то договаривался, и был в этом, как всегда, блистателен.

Неделя у него ушла на то, чтобы вернуть им с Гошей клуб и найти для «Бурато» новое здание – не желтый особнячок, а зеленый, побольше, через дорогу.

– Это будет самый комфортный в мире переезд! – радовалась Марина Игоревна, заглянувшая в гости. – Посмотрели налево, посмотрели направо, сделали семь шагов и пришли! В новом доме и места больше, и сцена шикарная, настоящая, и лестница с колоннами. Правда, колонны кое-где рассыпаются, но это ерунда, ремонт за лето точно успеем…

Она говорила, и говорила, и не могла остановиться, а счастливый Кузя ей поддакивал, а счастливый Гоша со счастливым Илюхой играли в сычевальне на гитарах что-то триумфальное. Вечером в клубе «22.20» намечался праздничный концерт.

– Еще раз спасибо Бореньке передайте, – сказала Марина Игоревна. – Какой умничка, он нас буквально спас, да, Кузя?

Я бы с радостью умничке что-нибудь передала (вот и повод заговорить!), но Боря в Нехорошей квартире не появлялся – был занят, не всех еще спас. По слухам, устраивал Марусиного опального преподавателя Уткина на новую, наверняка лучшую работу.

Марина Игоревна уехала домой, Гоша с Илюхой стали собираться в клуб – им надо было туда традиционно пораньше, а нам с Антониной попозже. «Неужели Боря даже на концерт не придет?» – подумала я горько, и тут в телефоне зазвонил скайп.

Черт, я совсем забыла! Мой начальник Стас был в командировке в Калифорнии и собирался сегодня провести со мной какое-то важное совещание по скайпу. Несколько раз напомнил и очень волновался – я уж подумала, не решило ли руководство его уволить (или, чего доброго, не его, а меня!). Встреча наша должна была начаться калифорнийским утром – то есть в 7 вечера по Москве. Я крикнула сестре Антонине, чтобы в клуб, если что, ехала без меня, и, на ходу вдевая наушники, опрометью бросилась в свою комнату совещаться с начальством.

Уволить, как выяснилось, никого не собирались, а собирались даже расширить мой функционал. Но на то, чтобы мне это доступно объяснить, медлительному и бесконечно экающему Стасу понадобилось полтора часа. И еще полчаса он слушал мои предложения и с умным видом кивал, иногда замирая на экране в нелепых позах.

Когда я, немного охрипшая и красноглазая, вышла из своей комнаты, в квартире было тихо и темно. Все уехали на Мантулинскую – взрослые в клуб, а Кузя к няне Доре Иосифовне. Если потороплюсь, успею на концерт, подумала я. Возьму Шварцмана, так быстрее, пить не буду. Кстати, воды бы надо выпить, горло аж шершавое. В темноте я дошла до кухни, нащупала выключатель – и в последний момент отдернула руку, передумала: над столом уже горело бра-гномик, и его света было достаточно. Во всяком случае, Борю я заметила сразу. Он сидел на табуретке, прислонившись спиной к стене, и спал. На коленях его свернулся Зайка, у ног похрапывал Гриша, в углу пел заунывную песню и приплясывал древний холодильник. Боря умеет засыпать в любых обстоятельствах.

Я постояла, посмотрела. Вспомнила: примерно год назад мы с ним ехали из Воронежа в Ростов на Шварцмане, который в то время был просто безымянной машиной. Боря тогда свернул к обочине и сказал, что устал и хочет поспать минут десять. А я мучилась, потому что только что в него влюбилась и не знала, что с этим делать. Просто сидела рядом и разглядывала его лицо. Год прошел, мало что изменилось. Только на этот раз я стою, а не сижу.

Надо разбудить его. И поговорить. Сказать, чтобы он приезжал только ко мне, а лучше вообще никуда не уезжал. Антонина утверждает, что я хорошо описываю любовь. Сейчас мне так нужно это умение, так важно подобрать правильные слова, а они все прилипли к горлу, и щекочут его, и не дают составить хотя бы одно осмысленное предложение.

– Боря… – начала я, пытаясь незаметно прокашляться. – Боречка. Ты, кажется, уснул.

Констатация факта – сильный ход. Ох и хорошо я описываю любовь! И главное, тихо: холодильник меня успешно перекрикивает, и даже Зайка с Гришей не проснулись.

Боря тем не менее открыл глаза, моргнул, сел прямо.

– Привет, – сказал он сонным, мало что понимающим голосом. – Я, кажется, уснул.

Я коротко засмеялась и снова закашлялась. Тут-то очнулись звери и интеллигентным аллюром рванули из кухни в холл. Оставили нас вдвоем, даже не пожаловались на жизнь и угощения не попросили.

Я набрала в легкие воздуха и начала по одному припоминать важные слова, которые собиралась сказать Боре. Но выдохнула и быстро проговорила:

– Сделать тебе кофе? Вроде бы пирог с рыбой еще есть.

Сдулась. Я Жозефина. Я не говорю красивые слова, я кормлю людей пирогами и бесконечно варю им кофе в сотне кофеварок. Вот мое амплуа, а не героини-любовницы.

– Капсулы закончились, – продолжала я болтать о своем, притом что Боря сидел и молчал, что полностью противоречило его амплуа. – Марине Игоревне последнюю отдала, она сказала, что ты умничка и всех спас. В турке ты не любишь, а во френч-прессе? Не помню что-то. Лучше найду гейзерную, минутку. А, вот она.

Гейзерная кофеварка сохла у мойки в разобранном виде. Я схватила все три ее части сразу и стала собирать, скручивать. Детали не попадали одна в другую, выскальзывали из рук. То одна кофеварка меня не слушалась, теперь другая! Вот эту штуку сюда, а теперь закрутить… Нет, забыла ту, с ситечком. И зачем я ее собираю, если туда надо сначала кофе засыпать. И воды налить.

– Сейчас, погоди, почти готово, воду только переставили куда-то опять, а кофе этот жестковат, мне не нравится, там робуста… Ладно, сначала кофейник. Не получается собрать. Не получается, не получается.

Боря встал за моей спиной.

Кофейник полетел в мойку, все его три серебристые детальки. Они загремели оглушительно, рассыпались, покатились в разные стороны.

Я сгорбилась над раковиной, развернулась и пошла на Борю тараном.

Я забыла, совсем забыла его прикосновения. А теперь вспоминала и оживала под каждым: похоже, всю осень и зиму я простояла замороженной, как старое дерево, только не понимала этого. Думала, правда живу, работаю, держу руками снег.

Вот мои руки, а вот его. И его губы – я их знаю, и подбородок, снова выбритый, чуть шершавый, и ресницы, которые дрожат, когда их целуешь. А вот сюда, чуть ниже плеча, так хорошо класть голову, засыпая… А это вот – ухо.

Очнулась я не скоро. Мы все еще стояли посреди кухни. Я уткнулась Боре в грудь и слушала через рубашку: тук. тук. тук. Вдох – смесь парфюма и хорошего табака попадает мне в нос. Выдох – мои руки смыкаются у него за поясом. И – еще громче: тук. тук.

– Девяносто восемь, – считаю я вслух. – Девяносто девять… Сто один. Пульс высокий, потому что ты высокий, да?

Боря опускает голову, его губы касаются моих волос, он ничего не говорит. Когда он вообще последний раз что-то говорил? Придется опять мне.

– Сто двенадцать… Скажи, у тебя есть девушка в Израиле?

Улавливаю то ли кивок, то ли покачивание головы. И еще одно. Кажется, все-таки «нет».

– А ты говорил, есть, – жалобно произношу я, еще глубже зарываясь в его рубашку.

Снова покачивание: нет, не говорил.

Тут я вдруг ясно, дословно вспоминаю нашу новогоднюю беседу по скайпу.

– Этот, в очках твой новый парень? – спросил тогда Боря про Филиппа.

– Ну… да, – ответила я, хотя просто-таки мечтала соврать. – Типа того. А у тебя как?

– Да нормально.

Нормально. Вот что он сказал. Не «у меня есть девушка». А я уже придумала его новой возлюбленной имя и историю. Решила, что она, наверное, американка по имени Эмили – ее зовут почти так же, как сочинскую тетю Милю. Эмили, скорее всего, блондинка или светлая шатенка, очень милая, благополучная, с еврейскими корнями по бабушке. Преподает в Тель-Авиве английский детям, а на рождественские праздники уехала к родным в Чикаго, и только поэтому Боря встречает Новый год один…

Нет никакой Эмили. Есть мы, на кухне, сплелись ветвями. Тук. Тук. Тук.

– Боря, – снова, в который раз говорю я. – Ты останешься? Останешься со мной?

Покачивание головы – опять. Так, точно покачивание? Может, все же кивок?

– Не останешься? – уточняю я, улыбаясь.

И Боря отвечает уже сам, голосом, хрипло:

– Нет.

Слушайте, я тоже хотела хеппи-энда. Никто больше меня его не хотел. Ну, разве что, сестра Антонина, которой я потом, поздней ночью, пересказывала, что случилось.

– Поверить не могу! – повторяла она. – Не-мо-гу. Никак от него такого не ожидала. И не понимаю его, совсем.

Я, в отличие от нее, Борю хорошо понимала. Возможно, потому, что смотрела прямо на него, когда он мне все объяснял. Видела его лицо и тени под глазами.

На то самое кухонное Борино «нет» я ничего не ответила. Спросила только, хочет ли он выйти на балкон покурить, и выпустила из объятий. Он взял пачку сигарет из пиджака, лежавшего на табуретке, пиджаком укутал меня, а сам закатал рукава рубашки до локтя. Наверное, думал, что мне будет холодно, а ему жарко.

Мы вышли на балкон, он закурил, проверил, куда дует ветер, встал с безопасной стороны. Все движения знакомые, да и в его пиджаке я много раз стояла на ветру. Даже странно, что Боря больше не хочет быть со мной.

– Ты сказал «нет», – напомнила я, крутя в пальцах пиджачную пуговицу. – На этом мы остановились. Теперь можем продолжить разговор. Моя версия – тебя подменили. Ну или нас обоих: я все время болтаю, а ты молчишь.

Он меня, кажется, не слушал. Зато вскорости сам заговорил. Нервно, глухо, не своим голосом – во всяком случае, точно не тем, к которому я когда-то привыкла.

– Помнишь, я рассказывал тебе, что у нас в семье все однолюбы? Тетка, мать, я сам. Ну то есть технически я, как это называется, двоелюб, что ли? Нет, звучит ужасно… Короче, полюбил дважды – в пятнадцать лет и в сорок. И оба раза неудачно, так получается.

– Да почему… – начала я, но он остановил меня, тронул за локоть.

– Яся – помнишь Ясю, первую мою сочинскую любовь? – Яся тогда уехала из Сочи и сразу, оказывается, меня забыла. Закрутила школьная жизнь, там другие парни появились, плюс в стране черт те что происходило, интересно было жить. Она даже писала мне письма какое-то время, но так, вполсилы. Романтическая составляющая ей нравилась, а вот я уже не очень… Это она мне сама рассказала, призналась в Нижнем Новгороде, когда мы встречались. А я тогда – не в Нижнем, в смысле, а в Сочи в девяносто первом году, – по сути умер. На время, но качественно. Не помню, например, что был путч. Вылетело из головы или даже не влетало. До сих пор смутно могу пересказать полгода в сочинской школе. Знаю, я тебе даже что-то говорил про наши школьные приключения, но это все больше воспоминания Кузнецовых, которые они вложили в мою пустую башку. А меня, считай, не было. Я умер, и Кузнецовы таскали мое длинное тело за собой – пытались его оживить.

Я вспомнила невысоких одинаковых Кузнецовых и улыбнулась: представила эту картину. Подвинула Боре пепельницу поближе.

– Так вот, – продолжал он. – Потом я все-таки немного ожил, до такой степени, что лет через двадцать пять полюбил тебя. Здесь, на этом самом балконе. Сильнее, чем Ясю – накопилось любви за годы, наверное, а дурости юношеской убавилось, так что все серьезно пошло, вплоть до вручения кольца. Кузнецовы, что интересно, снова участвовали в деле. И оп – история повторилась: в итоге я оказался тебе не нужен.

– Да Боря… – снова попыталась я возразить.

– Джо, я понимаю, – прервал он меня. – Ты иначе все видишь. Ты хороший человек. Честно пыталась любить в ответ, честно полгода дружила, ходила в театры и гости. Потом у тебя случился эмоциональный всплеск в Сочи, в той поездке, – и ты решила, вот оно, ура. Но это было не «оно». Не любовь это была. И ты это быстро, в общем-то, поняла, только не хотела верить, тем более что я такой хороший и с кольцом…

– Боря, все было не так, – слова у меня опять застревали у меня в горле, но я спешила их произнести, пока он не перебивал. – Вообще не так. Даже не в Сочи, а в Воронеже все началось. И потом я постоянно боялась тебя потерять, помнишь?

– Боялась и одновременно хотела, по ощущениям. Подсознательно пыталась избавиться.

– Дурацкие у тебя ощущения, а подсознание мое не такое умное, как ты думаешь. Я в ужасе была перманентном. Ревновала тебя ко всем: к Ясе, Лене, тетке из «Бурато», имя ее забыла сейчас от волнения… Наташа!! Вот, Наташа с сыном Давидиком. Ревновала и боялась, что ты куда-то денешься. А потом ты делся! Ты уехал, помнишь? Ты!

– И что? – ровно спросил он.

– Что – что?

– Что ты сделала?

Я задохнулась от возмущения. Как это что? Легла на Антонинину раскладушку, потому что ноги подкосились. Порыдала, встала, пошла. Да, жила свою жизнь, не умирала. Только снег без Бори был недостаточно белым, а смех недостаточно громким. И кортадо я ни разу без него не пила. Господи, помоги, я ж так складно Антонине тогда все излагала. Как же это было, сейчас-сейчас…

– Ничего не сделала, – сказал Боря устало и затушил сигарету. – И не сказала.

– Что не сказала? Про любовь? Опять ты об этом? Я не могу говорить такие слова, когда у меня их требуют! Немота наступает и все. Мне казалось, ты меня понял, но теперь вижу, нет. И опять же – что я могла сделать, когда ты уехал? А? Что?

– Не знаю, – он смотрел не на меня, а вниз, на Садовое. – Сказать: «Боря, возвращайся»?

Он был такой спокойный, бледный, и, как я теперь увидела, невыносимо печальный.

Боря, возвращайся. Так просто. Я и правда могла ему это сказать, написать, да хоть с Гошей передать или Антониной. Почему я этого не сделала? Почему не сделала вообще ничего?

– Прости, – я придвинулась к нему, прижалась, попыталась поделиться его же пиджаком. – Прости, мой хороший. Ты что-то дрожишь, пойдем в дом.

– Джо, я не могу, – сказал он. – Не могу, нет. Я бы и не приехал, если бы не Гойко. Знал, что мы тут с тобой увидимся и все опять покатится. Эмоции, долгая разлука, ностальгия, воспоминания разные. У тебя случится очередной всплеск, приступ нежности, как тогда… А потом… Вот ты меня в Новый год спросила, как я живу. А я не жил, я как раз только умирать перестал. И знаешь, наумирался, хватит.

Я не спорила. Могла бы, конечно – как могла когда-то попросить: «Боря, возвращайся», – но не стала. Аргументов не было: как я докажу, что у меня не приступ нежности, а нежность хроническая? Никак – тут мое слово против его. Сил тоже не было, растратились. Но главное, я промолчала из любви к нему. Из любви и уважения, вот так бывает, оказывается. Он хватанул со мной печали и больше не хочет. Его право.

Напоследок я еще рассказала Боре про Сергея Чудилина из комнаты 404. Про то, как он страшно меня любил-обожал, позвал жить вместе в Перово, подарил кольцо и пропал, и я так и не знаю, что случилось, а он знает и живет, довольный, в Смоленске, растит близнецов. Должен же Боря быть в курсе, что не только у него случались грустные любови. И что я имею историческое право на паранойю, а когда боялась его потерять, боялась честно – и избавиться не пыталась ни сознательно, ни под-.

На мой рассказ Боря отреагировал довольно вяло. «Сергей Чудилин, значит, – кивнул. – Ясно». Да я и сама говорила без ожидаемого вдохновения. Вспоминала Сережу и почти ничего не чувствовала – так, слабые отголоски былой обиды, а любви и вовсе никакой. Вот блин. Как там было у Токаревой: «И из-за этого обмылка (или огрызка?) испорчена жизнь…»

В прихожей я обняла Борю еще раз, он не сопротивлялся. Мы постояли так, обнявшись и покачиваясь, минут пять. Я что-то шептала ему, какие-то слова. Потом он поехал в клуб, а я нет. Мы вообще-то должны были, оказывается, вместе туда ехать, на Шварцмане. Так придумала Антонина, оставившая Борю дожидаться меня на кухне, но ее план не сработал.

– Ты не расстраивайся, – сказала я сестре, когда ночью мы обсуждали произошедшее. – И постарайся его понять.

– Да мне чего его понимать, мне тебя надо понимать, – вздохнула Антонина. – Я, как ты знаешь, всегда на стороне невесты.

– Ну, невесте пока довольно фигово, – призналась я. – Но она крепкая. И, как ни странно, сейчас на стороне жениха.

– Я не верю, что он тебя разлюбил, Жозефина Геннадьевна. Может, испугался, обиделся, но не разлюбил.

– Да, наверное, не совсем разлюбил, – согласилась я. – Просто ушел достаточно далеко, и уже жалко возвращаться. Так бывает.

– Сестра Ж., ты такая спокойная, что мне плакать хочется. Отупевшая будто от боли. Скажи, ты отупевшая от боли? Тебе надо вколоть обезболивающее?

Я помолчала, провалившись в воспоминания. Какие у него все-таки глаза удивительные. Черные абсолютно. И как же хотелось хеппи-энда!

– Обезболивающее не надо, – сказала я Антонине. – Вот бы мне… обезборивающее. И свалить отсюда подальше. Моя очередь.

И вот теперь я сижу одна среди пирожных, переживаю кризис Ж… А, рано. Было же еще несколько событий, которые меня к этим кризисным пирожным привели.

2. Нехорошая квартира, 27 апреля

Обезборивающее мне никто не вколол, поэтому утром я просто поехала на работу. Причем на метро: Шварцмана вечером забрал Боря (я чуть не силой впихнула ему ключи). В вагон на «Курской» меня внесло толпой и тут же прижало к вертикальному поручню у противоположных дверей. Я кое-как высвободилась и попыталась за этот поручень ухватиться, чтобы не упасть хотя бы до «Площади Революции». Одновременно со мной в него вцепилась блондинка с ярко-лиловым маникюром в ромашку. Своей рукой она на мгновение накрыла мою, и я автоматически извинилась – возможно, за то, что у меня маникюр был самый обычный, классом пониже, да и то нуждающийся в обновлении.

– Ой, – воскликнула блондинка в ответ на мое «простите», – Козлюк!

И тут я ее тоже узнала. Передо мной, сверкая платиновыми локонами, стояла Гусева – моя бывшая белогорская подруга, которая давным-давно, еще не будучи блондинкой, выгнала меня со своей свадьбы и с тех пор ни разу не поздоровалась.

– Привет, Оксана, – неуверенно произнесла я: по установившейся давным-давно традиции, она и сейчас мне может не ответить.

– Приве-ет! – заголосила Гусева на весь вагон. – Я та-ак рада тебя видеть! Ты просто не представля-аешь!

Да уж, я не представляла. Откуда такой энтузиазм у человека, успешно игнорировавшего меня сколько – тринадцать лет?

– Я… тоже рада, – продолжала я гнуть дипломатическую линию. – Как дела?

– Ой, дорогая, а ты спешишь? Куда едешь?

– На работу.

Дорогая?

– Ой, жалко, – ойкнула Гусева еще раз. – А можешь хотя бы полча-асика мне уделить? Мне та-ак важно с тобой поговорить!

– Ну, я еду до «Строгино», это полчаса примерно и есть… – подсчитала я автоматически.

– Не-ет, это не то. Давай выйдем на «Парке Победы», там прямо у метро «Шоколадница», быстренько поговорим и поедешь дальше? Мне о-очень нужно! Просто здесь (она обернулась презрительно) лю-уди.

После треволнений вчерашнего вечера я была слишком слабой, чтобы сопротивляться гусевскому напору. Да и любопытство некоторое ощущала: что она хочет со мной обсудить через тринадцать лет молчания, да еще и так срочно?

До «Парка Победы» Гусева безостановочно рассказывала о том, как провела все эти годы. Мама ее здорова, папа до сих пор работает, брат им помогает, потому что сама Гусева мало зарабатывает. У брата уже трое детей, а у самой Гусевой только двое, две девочки. Они болеют по очереди и не ходят в сад, и гусевское начальство недовольно ее постоянными больничными, а муж недоволен, что дома беспорядок и у Гусевой не получаются голубцы.

Мы вышли на «Парке Победы», преодолели длиннющий эскалатор (за это время я многое узнала о голубцах) и сели в «Шоколаднице» за последний свободный столик, очень неудобный и на ходу. Народу было столько же, сколько в метро: похоже, на работу сегодня никто не торопился.

– Ну вот, – с облегчением произнесла Гусева, сев на деревянный стул и красиво положив ногу на ногу. – Я тут работаю недалеко в салоне красоты. Дай я на тебя посмотрю! Ты изменилась…

Ну да, вчера мне разбили сердце, а сегодня я, невыспавшаяся и вздрюченная, оделась не глядя, наугад сунув руку в оранжевый шкаф, собрала волосы в разъезжающийся хвост и, кажется, накрасила только один глаз. О маникюре и говорить нечего. Персонал салона красоты был бы в ужасе.

– А ты прекрасно выглядишь, – честно сказала я Гусевой. Я бы даже произнесла слово «шикарно», но не люблю его. Гусева блистала – ну, на свой лад: локоны, каблуки, что-то кожаное и в обтяг, и глаза накрашены точно оба.

– Спасибо!! – Гусева бурно обрадовалась комплименту. – Я губы вот немножко подколола, заметно?

– М-м, – я не знала, какой ответ правильный. – Тебе очень идет!

– Классно смотрится, да, естественно? – с облегчением засмеялась Гусева. – Ой, Козлюк. Прости меня, дуру.

Так, видимо, мы переходим к главной теме.

– Помнишь мою свадьбу? Ну, с Павликом. Ну конечно помнишь. В общем, я, да, виновата! Но на самом деле все устроила не я, а Инка, – тут же объявила Гусева себе амнистию. – Инка, такая черная, с носом, из колледжа моя подружка, в фиолетовом платье была.

Я помнила Инку: именно она объявила мне, что Гусева с мужем (видимо, Павликом) не хотят видеть меня на свадьбе, потому что я порчу им праздник и жизнь.

– Короче! Инка тебя приревновала к своему парню, он фотограф был на свадьбе, и ей показалось, что слишком долго тебя фотографировал и много трогал, когда всех выстраивал в ряд. Ну, она подошла к Павлику моему и спросила: ты не против, если эта (ты, значит) уйдет? А Павлик дебил, сказал, не против. И потом мы с ним вдвоем еще фотографировались, он отошел, а она ко мне: Окс, твоя свидетельница сказала, что платье у тебя безвкусное и ты выглядишь, как баба на самоваре. Ну я и… сама понимаешь, разозлилась.

– Надо же, – только и могла сказать я. – Какая страстная и коварная девушка. Все продумала!

– Конечно, страстная, у нее мама с Кавказа, – охотно подтвердила Гусева, почему-то понизив голос на слове «Кавказ». – Теперь ты понимаешь? Я два года ничего не знала. Думала, ты меня ненавидишь. А ты – что я.

– Два года? – переспросила я: в состоянии холодной войны мы пребывали несколько дольше.

– Угу, потом Павлик раскололся, ему этот фотограф рассказал все, когда Инку бросил. Я так переживала, так мучилась! Мы поругались даже.

Но что-то помешало Гусевой сразу же объяснить все мне. Или, например, попросить свою маму снова начать здороваться с моей. Я-то уже уехала в Москву и в Белогорске бывала редко, а мама расстраивалась…

– Короче, с Павликом мы потом развелись, сейчас у меня другой муж, дети от него уже, мы тоже в Москве… Я хотела зайти, когда в Белогорск приезжала, но как-то не совпадали мы с тобой. Это чудо, что сегодня встретились случайно! Тако-ой камень с души! Я та-ак счастлива!

Рассказав историю до конца, Гусева снова начала растягивать гласные.

Я сидела на неудобном стуле и пыталась понять, что чувствую. Обиду? Да нет, я все понимаю (в последние пару суток вообще сильно продвинулась в дисциплине «понимание»): Павлик как муж был актуален, а я как подруга уже нет, так что выбор очевиден, да и жизнь шла вперед, тащила за собой, не давала хвататься за прошлое. Облегчение чувствую? Наверное, но не формата «камень с души», скорее «камешек из ботинка». С некоторых пор все мои юношеские трагедии перестали казаться мне трагедиями. Пережила я их, переросла. Я даже не была особенно зла на коварную Инну: это ж как надо сходить с ума от ревности, чтобы устроить такое на чьей-то свадьбе. Наверное, если бы мы с Гусевой были тогда взрослее, умнее и вообще способны к диалогу, все сложилось иначе. Дружили бы до сих пор, обсуждали голубцы и маникюр. А так… Ну, хорошо, что загадок не осталось. Маме расскажу, она обрадуется.

Гусева тем временем заверяла меня, что всегда ждет в гости у себя на «Электрозаводской» (вот только взяли ипотеку, кошмар, столько денег уходит!) и очень хочет снова общаться, например, сходить вместе в торговый центр! Спросила, замужем ли я, есть ли дети. Пожалела: сказала «ну ничего, молодая еще, все сложится». Еще поинтересовалась, своя ли у меня квартира…

Минут через двадцать я вырвалась из ее крепких объятий и побежала к метро. Бежалось мне легко. Любовь – вот что я чувствовала после встречи с Гусевой, которая уже давно была не Гусевой, а Калининой, а до этого Грибковой (дважды сменила царство). Любовь эта была большой, цельной, ни на кого конкретно не направленной. И вдохновляла. Правда хорошо, что мы встретились с Гусевой. Я даже съезжу к ней на «Электрозаводскую», а то и в торговый центр. На первый взгляд у нас мало общего, но так было и в детстве, однако мы дружили десять лет. Увидим.

Когда я проезжала станцию «Крылатское», Гусева подписалась на меня в инстаграме*, который я не веду, но иногда просматриваю. Тогда новообретенное вдохновение подсказало мне вот что: а попробуй-ка, Жозефина, найти еще одну свою старую подругу, Эльку. Эльку с химфака. Ту, что вышла замуж за Адольфа-Эльдара Усенко и после свадьбы прислала письмо «ты нам, увы, уже не друг, это наше общее решение». Как им там, интересно, живется и не разбилась ли о берега реальности любовная лодка, из которой они выбросили всех старых друзей? Эльвира Усенко в инстаграме* была всего одна – красивая и очень модная. Эльдар Усенко присутствовал почти на всех ее фотографиях: в основном черно-белых, очень художественных, с обнажением и полуобнажением. Похоже, чета Усенко теперь не режиссеры, а фотографы, и – как же иначе – концептуальные. Все снимки были подписаны по-английски с множеством хештегов. Предпоследний выложенный Элькой кадр, однако, отличался от других. Он был цветным и на нем поместилось несколько девушек богемного вида – одетых. Девушки, в том числе сама Элька, сидели в ресторане, сдержанно улыбались из-за бокалов с фантазийными коктейлями. Фотографию Элька подписала так: Girlzzzzz. My team. My partners in crime. Always! #friendsforever.

Форева? Олвейз? Что ж, герлззззз, однажды вы будете сильно удивлены, ждите письма. Но злорадствовать нехорошо, дай бог всем счастья, успехов в творчестве и новый объектив, подумала я и с грохотом закрыла инстаграм* – а заодно, видимо, гештальт.

Любовь и вдохновение мои никуда не делись и даже подросли. Мы с ними еле поместились в корпоративную маршрутку у метро «Строгино». А там уже как раз сидела Лиза Барбос, мой куда более актуальный, хоть и недавно появившийся друг.

– Привет, – сказала я, подсаживаясь к ней. – А давай сегодня вместе пообедаем?

– Давай, – Лиза почесала татуированную шею. – Только я мрачная: девять лет со смерти брата.

– Я тоже мрачная, – кивнула я. – Закажем черный кофе и пасту с чернилами каракатицы.

Лиза улыбнулась, поправила идеально отглаженную юбку и стала смотреть в окно. А я подумала: хорошо, что с друзьями можно иногда просто молчать. Добравшись до офиса и немного поработав, мы спустились в корпоративное кафе на первом этаже – то, что подороже: там и правда можно рассчитывать на пасту с каракатицей.

– Как ты вообще? – спросила я, когда мы заказали почему-то по салату «цезарь».

– Ужасно, – призналась Лиза. Хорошо, что она мне не врет. – Мать звонила, звала на майские в Омск. И я согласилась, а теперь думаю зачем…

– А почему согласилась?

– Да… она в последнее время старается. Прямо интересуется моей жизнью, и не только в контексте Володи. Я с психотерапевтом долго обсуждала, стоит ли ехать, а потом даже стыдно стало. Матери за семьдесят. Когда я родилась, было за сорок. Муж пил, здоровья никакого, денег нет, сплошное выживание. Она меня не любила, как любят детей, и с облегчением сбросила на Володю. Минус одна проблема, типа. Но может, сил у нее тогда на любовь не было, или вообще депрессия, никто ж не диагностировал. Вот сейчас пытается наверстать, такая трогательная, когда звонит, лопочет, лопочет… Володя – наше общее горе, так-то. А я его присвоила. В общем, я и на мать злая, и на себя злая, и брата жалко. Ты, наверно, не на этот водопад чувств рассчитывала, когда спрашивала, как я?

– Рассчитывала как раз, – я переложила ей на тарелку помидоры черри: она любит. – И хорошо, что поедешь. Я так думаю.

– Это, наверное, все из-за Антоши, – неожиданно сказала Лиза.

– Хм? – я-то как раз хотела поговорить с ней об Антоне Полякове, и тут само вышло.

– Ну, он для своих сестер прямо как Володя для меня. Так же с ними носится. И с матерью очень терпеливый, нежный. Тоже как Володя. Мы ж ходили с Антошей на пару свиданий, и я видела-слышала кое-что. Мама его, например, звонит, и он всегда, всегда берет трубку! Даже если ей ерунда какая-то нужна. И я подумала: вот Володя так же бы брал трубку. А теперь у нашей мамы осталась одна я, и… кто будет трубки брать?

Тут Лиза уронила в салат пару слезинок и вытерла глаза тыльной стороной руки.

– Посолила, – она смотрела в тарелку. – Самое противное – Антоша, кажется, ко мне всерьез, а я не могу ему ответить. Я девять лет как замороженная. Не могу влюбиться, не до этого мне. Замуж за Васю Барбоса я тоже без особой любви выходила. Но тот был, поначалу, по крайней мере, человек дела. Мне такие нравятся – с умением, с идеей. Как Володя был. А Антоша – он незрелый еще. И помешан на своем телевидении, ну кто в наше время может мечтать о телевидении! В общем… Антошу тоже жалко, я виновата, получается, опять. Он твой друг, а я о нем такое…

– Ни в чем ты не виновата, – уверила я. – Антону даже полезно. У него это первое безответное чувство – ну, если не считать телевидения, конечно. Сделает выводы, повзрослеет. А ты заканчивай… свой процесс. Найдешь потом человека дела, если захочешь, а не захочешь – не найдешь.

– Спасибо, – Лиза глубоко вздохнула: вот он, настоящий камень с души. – Главное, Антоша так похож на моего брата, я должна была бы в него влюбиться, но…

– …но влюбляться в братьев, кажется, нездорово, – закончила я.

– И то верно, – согласилась Лиза. – Спасибо, правда. А у тебя что случилось, почему ты мрачная?

Тут я рассказала немного о Боре. И Лиза первым делом переложила со своей тарелки на мою несколько веточек рукколы: я люблю.

Вечером я вернулась домой, намереваясь посидеть в тишине наедине со своим новообретенным вдохновением, но в Нехорошей квартире все ходило ходуном. Так много народу там не было, наверное, с Нового года. Дети, взрослые, подростки и животные заполнили все пространство. Даже с Гришей, как выяснилось, уже погуляли несколько раз разными составами. «ФИФЫРИ!!» – уточнил он. Сестра Антонина, встречая меня в прихожей, замучилась перечислять:

– Гоша привез Таню к нам на майские – так рано, потому что Лейсан внезапно собралась на ретрит в Индию. А Кузя еще раньше позвал в гости друга Сашу, который сын Жени, которая дочь Владимира Леонидыча. Женя привезла сюда Сашу, а еще старшую Катю и младшую Маняшу, потому что их некуда было деть. А Марина Игоревна узнала, что Таня здесь, и с моего разрешения привела еще из «Бурато» пару Таниных подружек. Ну и Лену Маленькую заодно. А потом явился Илюха, тоже не один, естественно, а с Жекой-Гаврилой, и Лена Большая, которая талдычит про какой-то клатч, который ты ей обещала, и Иван Петров, которому было скучно в соседнем подъезде, зато теперь весело, потому что Лена здесь. Ну и наконец… – Антонина перевела дух, – наконец приехал Боря, привез тебе ключи от машины.

– О, – сказала я. – Удивительно. Сам привез! Не через Гошу передал.

– Ладно, не язви… – попросила сестра. – Хотя вообще-то, знаешь, язви. Привез ключи и не уедет никак. Сидит там… Всем видом, понимаешь ли, показывает, что не хочет с тобой быть!

– Друг у него тут, – напомнила я. – Друг Гойко. И друг Лена. И вообще он любит тусовки.

– Ага, тусовки он любит, – Антонина и сама умеет язвить. – Это, конечно же, первое, что приходит в голову.

Нет, подумала я. Раз он хочет отдать мне ключи, значит, Шварцман ему не нужен, и он собирается уехать в Израиль. Вот что первым приходит в голову. Черт, я опять это не подумала, а сказала вслух?! Да что ж такое.

– Но… – растерялась сестра. – А может, просто решил оставить тебе Шварцмана, а себе купить другую машину? Иначе вообще дурак какой-то…

– Так, – вздохнула я решительно. – Мне сейчас точно не нужны ложные надежды. А тебе с Борей еще общаться много лет, потому что Гоша. Поэтому давай закроем тему машин и дураков. Сейчас я просто зайду в кухню и поздороваюсь. И не буду даже думать о том, что у нас с ним могла бы быть прекрасная жизнь, а все эти дети могли быть нашими. Я не из таких!

– Не из таких? – Антонина будто сомневалась во мне. – Ну ладно, иди на кухню, здоровайся.

– О, Жозефина Козлюк, женщина-клатч! Привет тебе! – из кухни вышла Лена Большая. – А пойдем покурим на балконе? Боря что-то не хочет.

– Я хочу, – вызвалась Женя, дочь Владимира Леонидовича. – Можно с вами?

У Жени изменилась прическа: вместо эталонного каре теперь был очень короткий ежик. И выражение лица как будто тоже стало другим – дерзким не в меру.

– Э, а тебе можно вот так открыто курить? – засомневалась я. – При детях…

– Мне теперь все можно, – ответила Женя и понизила все-таки голос. – Курить, пить и даже, наверное, драться.

И взъерошила гордо короткие волосы. В этот момент через холл пронеслось стадо детей. Они были веселы и не дрались, уже хорошо. Антонина велела нам отправляться на балкон, раз решили курить, а сама побежала на кухню, потому что кто-то взрослый там что-то, похоже, разбил. Или просто решил сыграть ноктюрн на флейте из посуды.

Мы с Леной и Женей вышли на балкон, девушки принялись жадно прикуривать.

– А что это ты сегодня такая смелая? – спросила я Женю.

– А то, что мой муж Дима, – она сделала большую затяжку, – на днях потребовал у меня четвертого ребенка.

– Прямо потребовал, – повторила я. – И-и? Для зачатия надо больше курить и пить? Новое сенсационное открытие российских медиков?

– Для зачатия, – парировала Женя, – прежде всего нужна я. А я никакого четвертого ребенка рожать не хочу. Я хочу выйти на работу, и даже знаю куда, мне брат Алеша место нашел. О чем муж Дима был вполне осведомлен, но, как всегда, сделал вид, что первый раз об этом слышит. Ну, я напомнила. И много что вообще вспомнила про тринадцать лет счастливого родительства без няни и помощи.

– Вообще без няни? Ты герой! – восхитилась Лена не к месту.

– Вот матерью-героиней только не хочу быть, – Женя зажгла, чертыхнувшись, погасшую от эмоций сигарету. – У нас же не просто няни нет. Бабушкам-дедушкам тоже нельзя отдавать внуков, потому что, цитирую, «они используют неверные методы воспитания и могут навредить». Это мой-то добрейший папа! Или моя уютнейшая мама, она, правда, в Новосибирске живет. Да даже свекры нормальные люди у меня, ну, с закидонами, но… А я в прошлом году, чтобы отправить Сашку в Анапу с моим папой, выдержала тако-ой скандал! А ребенок вернулся счастливый и грязный. Счастливый, потому что грязный, может быть, в том числе. И пусть, я считаю!

И Женя торжественно затушила сигарету.

– Ох, – только и сказала я.

– Ну да, – запал у Жени пропал, она заметно погрустнела. – Теперь мой муж Дима уехал думать. К свекрам, кстати, в Свиблово. Как бы не навредили ему воспитанием.

– А ты?

– А я уже все придумала. Постриглась вот. Нравится?

Мы не успели ответить: в балконную дверь стали слаженно и радостно барабанить дети.

– Ма-ам!!! – с видимым удовольствием тянули они хором. – Там Маняша плачет!

– Иду, – устало сказала Женя и пошла успокаивать младшую дочь, оставленную на попечение чужих и наверняка вредоносных людей.

Мы с Леной помолчали. Она курила, я нет.

– А я иногда хочу замуж, несмотря на все это, – произнесла вдруг Лена. – А ты?

Я пожала плечами: слишком больной пока вопрос.

– Что там у вас с Борей-то? – спросила она с таким деланым равнодушием, что я даже поморщилась. – Он там сидит тихий какой-то. И я так рада! Вот он вернулся, смотрю на него – и ничего не чувствую абсолютно! Хорошо же?

Замечательно. А еще там сидит актер Иван Петров. Сидит исключительно ради нее. И у него, кажется, не будет шанса, пока вся эта история про «я разлюбила Борю» не закончится.

– Лен, – сказала я, стараясь звучать строго, но участливо. – Пожалуйста, Лен. Поговори с Борей, а. Скажи ему, что чувствуешь. На самом деле чувствуешь. Хватит врать себе и ему, и всем вокруг, и хватит бодриться. Нет моих сил на это смотреть. Не стыдно кого-то любить, и признаваться не стыдно. Может, у тебя есть шанс, может, нет. Но ты будешь знать.

– Э… Но… – Я впервые видела Лену такой растерянной, беззащитной. – Как это…

– Меня смело вынеси за скобки, если ты об этом. У меня там свои дела, у тебя свои. Иди в мою комнату, ту, которая с ружьем, а я его позову. Сюда кто-нибудь наверняка начнет ломиться…

Лена покорно пошла, недокуренную сигарету аккуратно поставила в пепельницу, как маленькую пушку.

Я чуть постояла, подышала. Что я делаю, господи, ишь удумала… Да нет, все правильно. Лена мне друг, и так для нее будет лучше. А для меня хуже уже не будет.

Перепрыгивая через расшумевшихся детей и животных, я дошла до кухни, заглянула:

– Боря… Здравствуйте, здравствуйте все, Боря, можно тебя на минутку?

Я увидела в его глазах вспыхнувший огонек радости, но запретила себе об этом думать. Нет, нельзя!

– Я привез тебе… – начал он.

– Ключи, да. Спасибо, это потом. Поговори, пожалуйста, с Леной, она в моей комнате, там что-то важное.

Теперь Боря выглядел озадаченным и (или мне показалось?) разочарованным. Но об этом я себе думать тоже запретила.

Он пошел в мою комнату, только сунул мне молча ключи. Закрыл за собой плотно дверь.

И не выходил часа полтора. Восемьдесят шесть минут, если быть точной. А я была очень точной и постоянно поглядывала на часы.

Что еще я делала, пока Боря и Лена разговаривали о любви в моей комнате? Сидела на кухне, болтала, смеялась, подкармливала Гришу, гладила Зайку. Утешала Лену Маленькую, которая, оказывается, разбила свою чашку с коровой и готовилась теперь отправиться за это на каторгу. Держала на руках маленькую Маняшу. Разговаривала по телефону с Маняшей постарше – Марией-Магдалиной, Марусей. У нее до сих пор случались рецидивы, приступы любви к Игорю Валерьевичу, и мы договорились, что, прежде чем наделать глупостей, она позвонит мне. И она звонила, и мы каждый раз решали, что все будет хорошо.

– А Уткин получил кафедру в другом институте, – сообщила, всхлипнув последний раз, Маруся. – Я попробую туда перевестись. Заодно буду подальше от Игоря…

Значит, у Бори получилось спасти преподавателя Уткина. Конечно, получилось. Боря вообще может все. Только со мной быть не может, но об этом я запретила себе думать восемьдесят пять… нет, восемьдесят шесть минут назад.

Что я делала, пока Боря говорил с Леной? Пыталась не думать.

– Всем пока, я поехала, – заглянула Лена Большая в кухню. – Проводишь?

Последнее относилось ко мне, хотя Иван Петров уже был готов вскочить со стула.

Я прошла вслед за Леной в прихожую через холл. Бори видно не было.

– Ну, в общем, нет, – заговорила Лена, разыскивая свои туфли среди сотни чужих. Она была спокойная, сосредоточенная и заплаканная. – Шанса у меня нет. И нет, я его не разлюбила. Но, может быть, теперь разлюблю…

– Мне жаль, – совершенно искренне сказала я.

– Да нет, все норм. Хорошо, что я спросила. Ну и Боря во всем Боря, ты же его знаешь, – засмеялась она нервно, вытирая островок туши под глазом. – Вроде бы по сути говорит: «Ленка, у нас ничего не выйдет, люблю другую женщину», а получается необидно как-то, бережно. Даже, наверно, дружить с ним все равно буду… А, вот моя туфля. Сапоги забыла тебе принести, блин… ну, неактуально, потеплело резко. Дружить, говорю, с ним буду. Когда-нибудь потом.

Голос Ленин окреп, она даже не забыла попросить у меня клатч, который я ей с радостью и вручила, хоть насовсем, сказала, бери.

В холле замаячила внушительная фигура актера Ивана Петрова. Он двинулся было в нашу сторону, но я махнула ему: уйди. Не сейчас, Иван, не сейчас. Не твой выход.

Лена уехала на такси. Боря, как выяснилось, ушел еще раньше. Нелегко ему, наверное: каждый вечер приходится отвергать в Нехорошей квартире какую-нибудь женщину. Не язви, осадила я сама себя словами сестры Антонины. Все, что ты сегодня делаешь, ты делаешь из любви. Вот и не меняй стратегию.

Я вернулась на кухню к гостям, мы еще долго сидели, разговаривали, варили кофе-какао и открывали вино. Потом гости стали расходиться (по домам, а не от выпитого). Иван исчез вскоре после Лены. За Таниными подружками приехали родители, Женя с детьми решили остаться ночевать – точнее, младшие давно уснули, и было жалко их будить. Илюха с парнями тоже остались, раскладывали спальники в гостиной. На них печально поглядывала Женина старшая, тринадцатилетняя Катя, весь вечер любовавшаяся мускулистым Гавриилом. Марина Игоревна предлагала отвезти Лену Маленькую в Балашиху. Та привычно отпиралась и все еще испуганно спрашивала, как возместить нам великий ущерб за разбитую кружку.

Ну, любовь так любовь, подумала я и потащила за собой Лену на балкон. Антонину тоже потащила – мне нужно было ее участие.

– Скажи, Лена, – начала я, – какие у тебя планы на майские праздники?

– Планы? – Лена Маленькая стала еще меньше и опустила глаза. – Я дома буду, конечно. Елена Васильевна планирует генеральную уборку…

– …И, конечно же, твоими руками? – уверенно предположила я.

– Ну я буду помогать, да, ей тяжело от пыли, а муж физически не выносит грязь…

– А ты химически обожаешь грязь, и от пыли тебе легко! – завершила я.

– Да просто…

– Леночка, – не выдержала молчавшая Антонина. – Я думаю, моя сестра хочет сказать, что это все ненормально. Ты сама себя послушай!

– Да! – подтвердила я. – Угадала. Именно это я хочу сказать. А ты мне, Лена-Леночка, признайся, как бы ты на самом деле хотела провести майские праздники? Поехать к морю? Сходить в спа-салон? В музей? Заняться сексом с незнакомцем?

– Или, может быть, все вместе? – подсказала Антонина.

Лена взглянула на нас горестно, сложила руки на груди, как будто собралась солдатиком прыгнуть с балкона на Садовое, и проговорила:

– Я бы хотела… поехать к маме в Тулу на несколько дней. У нее первого день рождения, она всегда приглашает. Но у меня почти никогда не получается.

– А давай у тебя в этот раз получится? – предложила я. – Такая идея.

– Девочки, вы не понимаете. Мне же потом будет хуже, – запричитала Лена. – Легче остаться и сделать все, как они сказали, чем потом выслушивать.

– Как раз понимаем, – устало сказала Антонина. – И хотим помочь.

– Это не поможет, потому что… – упрямо начала Лена, но я ее перебила:

– Завтра в четыре часа дня ты садишься в мою машину, и мы едем в Тулу. Можешь дома наврать что угодно, но мы едем. Ты поздравишь маму, подаришь подарок, побудешь любимой дочерью, наешься вкусного и не вытрешь ни одной пыльной полки. А когда вернешься, позвонишь вот по этому номеру и пойдешь на прием к женщине по имени Лиана Галактионовна. Она психотерапевт, очень хороший – одно имя чего стоит. А кроме имени есть еще рекомендация Лены Большой. Первые сеансы предоплачены, а дальше уже сама думай, по результатам.

Антонина стояла и одобрительно кивала: мы с ней все обсудили на прошлой неделе и подготовили деньги для великой и ужасной Лианы Галактионовны.

– Спасибо, девочки, но я никуда не пойду, – сказала Лена.

– Ок, пойдем втроем, – кивнула Антонина. – В первый раз одной страшно.

– Можем еще попугая взять как животное для эмоциональной поддержки. Он сегодня орал: «Р-рена хороший!» Явно про тебя.

– Я его учила когда-то, – Лена впервые расслабила лицо и почти улыбнулась. – В Балашихе еще. «Лена хорошая». Думала, даже если Елена Васильевна услышит, ничего: подумает, это про нее…

– Леночка, ты правда очень хорошая, – сказала Антонина. – Но надо, чтоб ты научилась к себе относиться как к хорошей. Ну хотя бы как к человеку.

– Это будет наш подарок твоей маме на день рождения, – добавила я. – Маму тетя Наташа зовут? Мне она понравилась, кота моего баловала, игрушку ему купила. Ради нее, м?

– Но там же еще папа, – напомнила нам Лена. – Который со мной не разговаривает.

– Пригрози ему, что нажалуешься Лиане Галактионовне, – предложила Антонина.

Лена в конце концов обещала подумать, и, расхрабрившись, поехала в Балашиху с Мариной Игоревной. Победа! Кажется, кое у кого будет психолог. И вероятно, перспективы. «ФИФОЛОГ!!» – одобрил Гриша и уютно устроился на синем диванчике.

В Нехорошей квартире было почти тихо. Только Илюха с друзьями возились в спальниках да Гоша периодически звякал посудой, наводя порядок на кухне.

– А ты-то зачем в Тулу? – спросила Антонина, прежде чем уйти спать. – Не помню, чтоб мы обсуждали.

– А я не в Тулу, я в Краснодар. В Тулу только Лену завезу, – сказала я. – И мы с тобой не обсуждали. Просто после этого всего (я потрогала Борины ключи в кармане) мне что-то невыносимо захотелось к маме. И папе. Есть вкусное, быть любимой дочерью, в общем, все, что я Лене Маленькой обещала.

– Ясно, – задумалась Антонина. – Ну ладно.

– Что? А, прости. Вы не против взять на себя пацанов? Если что, Гришу я Борису Ивановичу отвезу на Ленинский, он всегда рад, а то вам вставать рано…

– Да нет, я не про то, – отмахнулась сестра. – Пацанов берем. У нас все равно Таня жаворонок и Горан послезавтра прилетает, и дедушка Эдик из Питера. Есть кому гулять.

– А питерский дедушка все еще курит трубку?

– Да, к сожалению, – нахмурилась Антонина. – Думаем, кстати, устроить ему на эту тему интервенцию.

– Правильно! А то его бабушки любить не будут. Хотя они тоже иногда…

– Угу, – Антонина не слушала. – Сестра Ж., а ты точно хочешь в Краснодар? Я просто думала… Боря тут, и ты тут, и ключи от машины как предлог, ну и… Так, все-все. Не злись. К маме так к маме.

А я и не собиралась злиться. По-прежнему испытывала только любовь. К сестре Антонине в том числе. Она сидела сейчас такая серьезная, в своем любимом голубом платье с зайчиками, терла синие глаза и отчаянно пыталась придумать хеппи-энд. Вот интересно. Сестры бывают разные – родные, сводные, двоюродные. А мы какие? Однажды я слышала выражение sister-in-love: сестра по любви. Так милая пожилая американка родом с Юга назвала свою золовку, с которой дружила пятьдесят лет – переиначила английское sister-in-law, сестру в законе. Не знаю, протянем ли мы с Антониной еще полвека, но звание sister-in-love ей вполне подходит. Или я стала сентиментальная со всей этой своей вселенской любовью…

Да неважно. Важно, что она, вселенская любовь, подсказала мне блестящую идею. Тайный план, которым пока не поделилась даже с Антониной. И чтобы воплотить этот план, мне действительно надо было сначала поехать к маме.

3. Москва – Тула – Воронеж – Краснодар, 28–30 апреля

На следующий день к маме поехали почти все. Лиза Барбос в Омск, Лена Маленькая в Тулу, я в Краснодар. Женя Кольцова, мать троих детей, проснулась утром в Нехорошей квартире, взъерошила прическу-ежик и позвонила своей маме в Новосибирск. Спросила, хочет ли она видеть внуков. Мама очень хотела: мы всей квартирой слышали ее ликование в телефоне. Женя села срочно искать своей маленькой тургруппе билеты и нашла, прямо на тот же вечер.

Я вернулась с работы в три часа дня – быстро переделала все дела и устроила себе и сотрудникам короткий день. Мы с Гришей сбегали на внеочередную экспресс-прогулку, я покидала в сумку вещи и в четыре села ждать Лену Маленькую. Боялась, что она саботирует поездку, но Лена явилась вовремя и принесла новую кружку с коровой. Мычащую, между прочим, кружку! Зайка был в шоке.

Антонина, Гоша и дети в это время собирались в кино. Гоша, нахмурившись, как он делает всегда, когда хочет о чем-то попросить, отвел меня в сторону и сказал:

– Слушай, ты ведь едешь через Воронеж?

– Ну да, – ответила, с удовольствием отмечая, что он теперь произносит «слушай» точно так же, как сестра Антонина.

– Ты не могла бы захватить одну маленькую вещь и передать ее моей маме? Просто отдать, общаться с ней не надо, – торопливо уточнил он.

– Конечно, могла бы.

– Отлично, спасибо, – Гоша сходил в Антонинину комнату и принес оттуда белую зарядку от телефона в прозрачном пакетике. – Вот. Мама ее забыла и очень по ней скучает. Я купил ей уже две новых с доставкой, но… Они недостаточно белые.

– Поняла, – я прекрасно помнила особенности Гошиной мамы.

– Спасибо, – повторил он и задумался: искал, чем бы мне отплатить за любезность – как тоже делает каждый раз. А хорошо я его изучила за то время, что мы оба тусуемся в Нехорошей квартире.

– Все, идите уже, опоздаете, – поторопила я.

– Да, сейчас, – Гоша оглянулся: нет ли кого лишнего поблизости. – Слушай. Давай я… с ним поговорю?

Вряд ли он решил обменять зарядку на Борю. Просто хотел помочь, бескорыстно.

– Не стоит, правда, – сказала я, тем не менее, с благодарностью. Хорошо, что Гоша мне теперь тоже друг. – Так, шевелимся, мне еще в Воронеж через Тулу добираться!

Итак, к маме ехали все: Лена, Женя, Лиза, я, белая зарядка. Конечно же, мы с Леной и Шварцманом встали в пробке на Варшавке, а потом под Подольском, и еще под Чеховом. Зато когда добрались до улицы Пузакова, Ленина мама выбежала нас встречать. Маленькая, как Лена, в цветастом халатике, с пластиковым контейнером треугольных блинчиков – это для меня. У подъезда маячил Ленин папа и, когда дочь-предательница поравнялись с ним, взял у нее сумку и вроде бы что-то спросил… Я рада была застать сцену счастливого семейного воссоединения. Помахала им и поехала в сторону трассы «Дон». Блинчики ела прямо из контейнера, поставив его на пассажирское сиденье.

До Воронежа я добралась поздно ночью, заселилась в тот же отель, что и год назад с Борей и компанией. Гоша как раз говорил, что его мама живет недалеко, на улице Владимира Невского. Утром я первым делом завезла ей зарядку. Общаться не стала, сослалась на цейтнот. Однако пару обид на Гошу и Антонину она все же высказать успела. Когда я сбежала по лестнице на улицу, откуда-то сверху раздалось:

– А еще я в Москве кофе хороший оставила, мне Лейсаночка подарила, а они небось его весь выпили!

Гошина мама стояла на балконе, очень худая, очень недовольная, в темном платье – напоминала графиню из детского фильма «Бронзовая птица».

– Это я выпила! – поклялась я графине и, совершив признание, помчалась к Шварцману.

Мы с ним поехали в центр Воронежа, туда, где Боря и Гоша выросли. Я прогулялась по улице Карла Маркса, нашла их старый дом, и Гошин балкон, и Борин эркер. Дошла до школы – всего в пяти минутах от дома, на улице Студенческой. Боря рассказывал, что его сочинская школа построена по тому же типовому проекту, что и воронежская, они как близнецы. Даже тайная дверь, через которую опоздавшие проникали в здание, а курящие из него сбегали, находится в одном и том же месте. Я вернулась на Карла Маркса, прошла мимо дома, где влюбилась в Борю год назад. Мы тогда сидели у их с Гошей одноклассника, я пыталась играть на гитаре без струны, а потом Боря заговорил про учителя Байрона – и все.

Нет, все – это сейчас. А тогда было только начало.

Я остановилась у доски с театральными и концертными афишами. Где-то давали спектакль «Кризис жанра», но его афишу уже наполовину заклеили другой, поэтому читалось так: «КРИЗИС Ж». О, а это про меня. Чем там меня заклеили, чем сердце успокоится? Ага, «Неоконченный роман». Неплохо. Ну, либо вот, внизу – «Жених с доставкой на дом» и «Жена напрокат». Весь спектр услуг! Интересно, кроме меня, кто-нибудь гадает по афишам? Пообещав себе в следующий раз сходить в один из воронежских театров (только на нормальный спектакль), я купила кофе на вынос, выпила его почти залпом и заторопилась в Краснодар. В Ростов на этот раз решила не заезжать: навигатор обещал, что, если я перестану рассматривать афиши и всячески прокрастинировать, у родителей буду в относительно приличное время.

Естественно, всю дорогу от Воронежа до Краснодара меня мучили воспоминания о той, прошлой нашей поездке. Я даже радио специально включила, чтобы их заглушить. Но поймала, как назло, станцию «Мелодия. Бобров», которой весело подпевал Боря… И понеслось! Вот здесь мы вдруг синхронно, не сговариваясь, затянули на два голоса: «Вы слыхали, как поют бобры-ы?» Вот тут останавливались ненадолго, Боря спал, и я на него смотрела. А потом он показал мне на карте хутор Каюковка и спросил, не хочу ли я туда заехать с краеведческими целями… А вот уже и указатель «Веселая Жизнь». В прошлый раз, проезжая его, я грустила. Боря не знал, что случилось, и пытался меня отвлечь. Рассказывал о своем детстве: например о том, как мама впервые привела его к «взрослому» окулисту, а Боря увидел таблицу проверки зрения с буквами Ш и Б, решил, что это его личная таблица – ну, раз с его инициалами, – и у каждого человека она своя. Я смеялась тогда, стала веселая Ж., безо всяких кризисов…

Ну ладно, ничего. У меня же есть мой тайный план. Он должен сработать, осталось чуть-чуть потерпеть.

К родительскому дому я подъехала в полночь. И тут повторилась сцена семейного воссоединения, только уже с моим участием. Мама встречала меня во дворе – правда не в халате, а в спортивном костюме. Обнимала, отнимала сумку (тяжеленная, ты что!), задавала миллион вопросов: как доехала, не устала ли за рулем, сразу ли нашла дом, чего не позвонила от поворота на (здесь неразборчиво), ведь договаривались. Погрозила мне пальцем, набрала папу, скомандовала: «Ген, ставь картошку!», и снова мне: «Вот, а позвонила бы от (опять неразборчиво), уже бы пюре было готово, а теперь бутерброды придется! Я шла за мамой к подъезду и улыбалась. Кажется, сто лет я только и ждала этой фразы: «Ген, ставь картошку». Так много в ней тепла, и не только потому, что картошка горячая.

В квартире родители принялись за меня вдвоем. А посмотри, какую я тебе ночнушечку купила, очень приятная к телу, померишь? А бутерброды тебе с икрой или со шпротами, а почему, а давай оба? И с колбасой еще, местная, хорошая. – Лар, отстань от человека, дай руки помыть! Волчок, иди скорее лапы мой, смотри, из окна тут звезды видно, одиннадцатый этаж. Лар, а покажи ей, где она спит, я постелил. – Ген, ну сам же говорил про руки, а сам!..

Руки я все-таки вымыла, бутерброды съела, а также пару салатов, пюре с отбивной и чай с творожными конвертиками, и звезды нашла, и кровать тоже, и легла на новое хрустящее белье в новой хрустящей ночнушке. Пахло домом и чуть-чуть лавандой. Надо же, город другой, квартира другая, а запах точно такой же, родной. Вот и замечательно. И план я придумала хороший! Подумав это, я мгновенно и крепко, как в детстве, уснула.

Утром проснулась оттого, что за дверью кто-то шастал. «Гриша, – решила я, забыв, где нахожусь. – И Зайка». Но нет, это были родители. Будить меня они не хотели, маялись аж до без пятнадцати двенадцать, а потом по очереди ходили проверять, не встала ли я. Прислушивались и сопели.

– Входите уже, – позвала я, и папа, а за ним и обрадованная мама с деревянной лопаточкой в руке, ввалились в комнату.

– Доброе утро, Волчок, шторы нормальные, темные? – строго спросил папа.

– Дочь, доброе утро, тебе оладьи с чем? – суетилась мама, поигрывая лопаточкой, как фокусник-виртуоз.

Оладьями пахло на весь Краснодарский край и примыкающую Адыгею. Оладьи – это тоже запах дома, особенно по выходным.

– Шторы отличные, оладьи со сметаной, – ответила я. – На каком вы, говорите, этаже?

– На одиннадцатом! – оповестила мама.

– Жители десятого этажа, готовьтесь, я встаю, – произнесла я и чуть сползла с предоставленной мне раздвижной зеленой тахты. – Скоро увидимся.

– Ой, подумаешь, съела вчера немножко картошки, – обесценила мои достижения мама и убежала к оладьям.

Папа отдернул правую штору, в глаза ударило настойчивое солнце.

– Здесь уже почти лето, – объяснил он. – Ты не передумала?

– А ты маме сказал? – ответила я, прикрывая лицо подушкой.

– Пришлось, – произнес папа таким тоном, будто я получила двойку в четверти. Впрочем, за оценки меня никогда не ругали. – Она расстроилась, но я сказал, на обратном пути заедешь. И ты заедешь, да?

Позавчера я позвонила папе и сказала, что хочу приехать к ним двадцать девятого. Тридцатого побуду целый день, а первого мая поеду в Сочи по делам. Маму надо было предупредить заранее, иначе у нее лопаточки начнут из рук валиться.

– Пап, я постараюсь, – заверила я, нащупывая ногами тапочки. – Не от меня зависит.

С самого детства я научилась родителям не врать, но – не договаривать. Я плохо себя чувствую (потому что слопала коробку «Птичьего молока», отложенного на Новый год). Географичка ничего не задала (но о контрольной говорила). Этот котенок просто сидел в подъезде (а принесла его туда Гусева, которой не разрешили его оставить). Мои маленькие «секретики» – так их звали дома – неизменно всплывали на поверхность, но мама с папой не злились. Ну конфеты. Ну контрольная. А черный кот Морган и вообще прожил с нами длинную, полную приключений жизнь, и был всеми любим.

Теперь я тоже немножко не договаривала, но папа, как обычно, допытываться не стал.

– Подъем, Волчок, – он энергично отдернул вторую штору. – Время не ждет, оладьи стынут!

Едва позавтракав, мы поехали в центр Краснодара, на улицу Красную. Папа сел за руль Шварцмана, потому что давно хотел прокатиться на мерседесе.

– Хорошо идет, – с удовольствием отмечал он, – мягко так. Лар, не укачивает?

Мама с заднего сиденья – меня-то, конечно, впихнули на переднее – уверяла, что ей там очень хорошо, ведь у нее фантастический вестибулярный аппарат.

– Надо же, – сказала я, когда мы вышли, припарковав Шварцмана напротив отеля, в котором год назад я пила кортадо и ела «Наполеон», принесенные Борей. – Самый центр, а тут столько частных домов. И сразу же – сетевая гостиница. Прямо город контрастов.

Мама встрепенулась: ей не хотелось, чтобы Краснодар казался мне городом контрастов, лучше пусть будет суперсовременной столицей Кубани.

– Там в конце улицы много красивых кафе, даже с фалафелем, – уважительно произнесла она. – А еще у нас парк строят, как в Москве, осенью обещали открыть.

– Мне кажется, где-то здесь было кафе с вафлями, – сказала я. – Или не здесь?.. Кафе маленькое, а вафель много.

– Есть, есть такое, – закивала мама, вытирая губы. – Хочешь туда?

Организм мой был до бровей заполнен оладьями, но немного ностальгии в нем тоже плескалось. Так что мы с родителями пошли в кафе с вафлями, где год назад суровая Зинаида обещала сестре Антонине взбить сливки и взбила.

Мама читала меню, как псалтырь, водя пальцем по строчкам. Папа сразу захотел вафлю с горой бекона на подушке из майонеза, потому что, видимо, оладьи ел без сметаны. Я выбрала что-то красивое, с ягодами и кремом. Тут определилась с предпочтениями мама: вафля из муки грубого помола с пророщенным воздухом – что-то такое она вычитала, зожница наша. Папа пошел делать заказ к стойке, где стояла девушка с белым, как мука высшего сорта, лицом. Пока они там веселились («Грубого помола нет, есть бесцеремонный, и пророщенного воздуха нет, есть только отдельно кислород и водород»), я решила немножко допросить неподготовленную маму.

– Мам, у меня важный вопрос не про вафли.

– Слушаю, дочь! – кивнула она, как заправский тренер.

– Помнишь, папа уходил к тете Лене? – Еще бы она не помнила, жестокая ты, Жозефина, женщина. – Почему ты его обратно приняла? Только из-за меня?

– Ай, хочешь, скажу, что из-за тебя, – засмеялась вдруг мама. – Тебе как лучше?

– Мне бы правду, – немножко обиделась я.

– Ну правду так правду, – мама немного понизила голос, когда в кафе вошли три бритых амбала, тоже захотевшие вафель. – Не твое это дело!

– А, – засмущалась я так, как не смущалась, когда раскрылось преступление с новогодними конфетами.

– Между двумя людьми нет никого, – добавила мама. – Ни детей, ни родителей, ни любовников. Как двое решат, так и будет. Я тебе хоть слово сказала про твоего Борю? Нет. Хотя, может, было что сказать. Но я молчала и папе не велела вмешиваться. Потому что нас это не касается. А про меня и отца твоего знай одно: мы живем хорошо и жалеть нас не за что, поняла?.. Ген, я передумала, хочу кукурузную вафлю с семгой. Поменяешь?

Папа, подошедший было к нашему столику, развернулся и отправился обратно к бледной девушке – превращать водород в кукурузу. Мамочка выглядела настоящей королевой.

Мы погуляли по центру, потом по родительскому району. Мама показывала мне все местные магазины и новехонький бассейн, где обучала плаванию маленьких детей. Папа во дворе играл со Шварцманом. После долгого, часа на два, ужина (история о возвращении Гусевой произвела фурор) мама убежала к соседке – надо было помочь ей с приготовлением торта для чьего-то завтрашнего юбилея. Папа встал мыть посуду, а я вытирать – как будто мне семь лет и только что закончилось 8 Марта.

– Пап, – сказала я, рискуя получить отлуп, как от мамы, – помнишь, ты ушел к тете Лене? Почему ты вернулся? Я понимаю, что это не мое дело, но хотела бы знать.

Папа расставил на разделочном столе чашки и стаканы, как на шахматной доске. Чашки играли за черных, стаканы за белых.

– Ну почему не твое дело, – протянул он. – Твое тоже. А вернулся я, потому что захотел.

– Хм.

– Захотел быть с мамой. Жить с ней жизнь. Раньше, до твоего рождения, этого хотела в основном она, а тут я тоже… принял решение. Ну и вот. С тех пор в нем не сомневался.

Я автоматически приняла у папы большое блюдо, вытерла его насухо, чтоб скрипело, как моя новая ночнушка. Захотел он, значит.

– А я все детство боялась, что ты уйдешь, – пожаловалась я.

– Угу, я в курсе, – невесело ответил папа. – Помнишь, что было, когда мы тебе решили рассказать об Антонине?

– Помню, да. Мне было двенадцать лет, и я все уже знала. Бабки во дворе просветили, а дедушка с бабушкой добавили.

– А истерику свою помнишь? – Папа выключил воду, чтобы лучше меня слышать.

– Ну не прям истерику. Я испугалась немножко, что вы разводитесь и ты уходишь к другой дочке, но потом быстро успокоилась.

– Ага, быстро, – папа принялся ногтем оттирать несуществующее пятно на чайной чашке, – ты в обморок упала. Мы скорую вызывали. Потом пришла в себя и рыдала так, что, думали, ребра сломаешь. Кричала, папочка, не уходи, и давилась водой.

– Господи, – я даже села на стул. – Правда, что ли? Я не помню такого совсем…

– И я рад, что не помнишь, – папа сел рядом. – Хуже себя никогда в жизни не чувствовал. Это же все из-за того, что ушел, когда ты маленькая была. Не знаю, что должны по возрасту понимать маленькие дети, но ты явно ту историю как-то по-своему поняла.

– Пап, да ладно, ты ни при чем, – начала я утешать его. – Это дедушка с бабушкой палку перегнули.

– Ну, к дедушке с бабушкой мама тогда вообще запретила тебя пускать, – кивнул папа. – И еще сказала мне, что если я когда-нибудь хоть повод дам…

– Опа, – только и произнесла я.

– Ну, я не давал! Я ж не идиот, – сказал папа с гордостью. – Так что вставай, Волчок, вытирай салатник, чтоб блестел. Мама придет – на свет посмотрит.

Вот так живешь 31 год, думаешь одно, а оно совсем другое. Мама у меня, оказывается, королева и императрица, а папа подкаблучник, но оба – в хорошем смысле. Я хотела поговорить с ними и узнать какую-то истину, подкормить свою уверенность в том, что план, который я придумала, сработает. Все-таки императрица и подкаблучник – мои любимые и очень любящие друг друга родители. Они могли бы поделиться мудростью, дать ценный совет, касающийся любви. Но мама сказала: «Это не твое дело», а папа сказал: «Я захотел и вернулся». Вот и устраивай тут личную жизнь.

– Я завтра в Сочи часов в одиннадцать выезжаю, – сообщила я папе, поставив в шкафчик последнюю сухую чашку. – Как лучше ехать, расскажешь?

4. Сочи, 1–2 мая

Ну, пора рассказать о моем плане, иначе не очень понятно, что это меня вдруг оторвало от семьи и большой неуверенной щепкой понесло в город-курорт Сочи.

Расставаясь со мной, Боря привел такой аргумент: «Ты ничего не сделала. И не сказала». Вывод напрашивался один: надо сказать и сделать. И так как со словами у меня регулярно и особенно в его присутствии возникали проблемы, я начала действовать. В свой последний перед майскими короткий день на работе я многое успела:

1. Купила Боре билет на самолет в Сочи на 2 мая – номер его российского паспорта, слава богу, нашелся где-то в недрах нашей старой переписки;

2. Забронировала себе сочинскую гостиницу на 1–3 мая. Не «Журавленок», конечно – какую-то синюю, четырехзвездочную, у моря, со скидкой;

3. Написала Боре письмо. На это и ушел, честно говоря, почти весь короткий рабочий день. Я писала и переписывала, ставила и переставляла местами слова, добавляла и убирала эпитеты. «Я тебя правильно понял?» – спросил Боря в решающий момент нашей жизни. Теперь мне было как никогда важно, чтобы он понял меня правильно.

Финальный вариант письма выглядел так: «Борис Натанович! Нам нужно многое обсудить. Жду Вас в кафе “Молнии” (отель “Журавленок”, первый этаж) 2 мая 2017 года с 16:30 и до упора. Помните: дверь стеклянная. С уважением, Одноглазый Джо.

P. S. Боря, возвращайся. Возвращайся, пожалуйста». И присоединила pdf билета.

«Добавить тему? Вы хотите отправить это сообщение без темы?» – всполошилась электронная почта. Пришлось быстро придумать тему письма: «Лучшие отели Сочи». Я нажала Send, выключила компьютер. И стала ждать, получится или нет.

Утром 1 мая папа с мамой посадили меня в Шварцмана, снабдили инструкциями («когда внезапно начнется Адыгея, не пугайся!»), наставлениями («в горах совсем не ловит связь, но ты звони») и салатами в серебряном противотемпературном пакете. Непонятно было, доеду ли я, но одно казалось незыблемым: салаты доехать обязаны. Они же, если что, позвонят родителям.

В Адыгее, которая меня, вопреки всему, совсем не испугала, я заехала на заправку. И пока расслабленный бородатый мужичок щурился на солнце и поигрывал бензиновым пистолетом, решила написать сообщение всем своим друзьям. В горах связь и правда плохая. Значит, сейчас напишу, а потом всю дорогу буду периодически получать ответы. Скрашивает долгий путь, между прочим. «Ты там как?» – спросила я Антонину, двух Лен, Лизу Барбос, Антона Полякова, Марусю, Валерию Расторгуеву и Женю Кольцову. Насчет Жени я была не уверена, но, раз уж мы так славно курили на балконе и обсуждали ее новую прическу и мужа Диму, пусть тоже отчитывается, не отлынивает.

Она, Женя, ответила первой, пока я еще была на заправке: «Немножко сплю, не спала 13 лет)))». Под Джубгой написала Антонина: «Все ок! Приехал Горан, мама с Леонидычем, дедушка Эдик из Питера (с трубкой) и Гоша с Анной Иосифовной. Леонидыч готовит ризотто. А ты как?»

Ближе к Туапсе отозвались Лиза с Антоном. «Мать сделала шоколадную колбасу, отец трезвый, чудеса!» – это Лиза. «Охота на Лиз окончена: сказала, не любит. Позвали в маленькую конторку делать сериалы, может, и хорошо. Что думаешь?» – это Антон.

Сообщение от Маруси пришло, когда я въехала в Большой Сочи и как раз дослушала альбом Queen Jazz – гораздо более жизнерадостный, чем Innuendo, который мы слушали с Борей, проезжая в прошлый раз по этим же местам. «Я ок. 1 или 2???» – написала Мария-Магдалина и прислала фото двух эскизов. На обеих картинах – наш с Антониной дом, тот, в котором Нехорошая квартира. На первом эскизе небо серое, на втором синее. Я ответила: «2», потому что видела сегодня синее море.

Валерия Расторгуева завалила меня фотографиями дочки Маши. Я разглядывала их, стоя в пробке в районе Лазаревского и ожидая, когда же нашу колонну пустят по реверсивной полосе: там велись ремонтные работы. «А мы пузыри пускаем», – похвасталась счастливая Валерия.

Лена Маленькая, очевидно, прочитала мое сообщение не сразу: уж очень долго и красочно извинялась, пока я обгоняла вонючий и медлительный грузовик на подступах к Дагомысу. Зато она все еще была в Туле, и ей доверили зажигать свечки на мамином именинном торте. «Как твои? – спрашивала Лена. – Тоже обрадовались?»

Последней проявилась Лена Большая – я уже ехала по центру Сочи и пыталась понять, где же мне сворачивать к отелю: навигатор надышался кавказских трав и завис в самый ответственный момент. «Временно недоступна», – вот что ответила Лена Большая на мои «как ты там?». Ладно, позже попробую еще.

Мы со Шварцманом прислушались к коллективной интуиции и с третьего раза нашли забронированный синий отель. Я остановилась у разъезжающихся дверей, вошла в лобби, спросила сонного мальчика на ресепшен, есть ли у них парковка. «Добро пожаловать, нету», – равнодушно произнес мальчик. Я подождала, пока он снимет сотню копий с моего паспорта, расписалась тут и там, получила ключ-карту, выслушала информацию о завтраке до одиннадцати и пароле от вайфая, вернулась к Шварцману и отвезла его в тихое бесплатное место. Он мигнул фарами и мгновенно уснул, прямо как Боря. А я повесила на плечо сумку, сунула под мышку пакет с салатами, доехала на дребезжащем лифте до номера 708 и, толком не рассмотрев его, тоже легла спать: завтра большой день.

Большим был только день, а вот номер – наоборот. Ночью я этого не заметила, но утром, встав с постели и стукнувшись сразу ногой о кровать и локтем о стену, подумала: что это за коробка из-под мороженого, в которой я очнулась? Не просыпаясь, сходила в ванную, возвратилась, прихрамывая (ушибла палец), попыталась снова заснуть, но тут либретто заиграл целый оркестр перфораторов. Я полежала, подождала: ну, что-то где-то срочно чинят, сейчас починят и перестанут. Однако концерт не прекращался.

Я вышла в коридор прямо в маминой ночнушке. Прошлась налево, потом направо. Посчитала: в пяти номерах на этаже активно шел ремонт. Рабочие либо не обращали на меня внимания, либо воодушевленно махали мне, отгоняя от лица пыльные облака.

Из номера я позвонила на ресепшен:

– Доброе утро, это семьсот восьмой. Видимо, произошла ошибка, на моем этаже ремонт.

– Да, все верно, – подтвердила мои опасения равнодушная девочка, сменившая на посту равнодушного мальчика. – На седьмом ремонтные работы. Продлятся до первого июня.

– Тогда можно меня переселить? – спросила я, все еще уверенная, что ночной мальчик просто плохо соображал, что делает, и потому отправил меня в царство перфораторов.

– Жозефина Геннадьевна? – зевнула девочка, пощелкав клавиатурой.

– Да.

– Вы бронировали двадцать восьмого по скидке. Свободных номеров нет. Мы фуллибукт.

– Вы кто?

– Фулли! – отчеканила она. – Букт! Все занято, отель полон гостей. У нас четыре звезды, поэтому было так дешево.

– Ах, четыре звезды, – произнесла я, даже не надеясь на то, что девушка поймет сарказм. Остальные мои мысли потонули в перфораторном крещендо.

Что же, большой день начинался так себе. Я взяла с тумбочки часы: времени было 9:09. Рановато гулять, но можно принять душ. Возвращая часы на тумбочку, я заметила между ней и надкроватной лампой медную табличку с веселым смайлом: «НОЧНИЧОК». Двинулась в ванную, нашла еще несколько табличек со смайлами. Они, как оказалось, сопровождали каждый мой шаг. «ХОЛОДНАЯ ВОДИЧКА», «ГОРЯЧАЯ ВОДИЧКА» – висело над кранами. А над никелированными крючками и того лучше: «ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ ВАШИХ РУЧЕК», «ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ ВАШИХ НОЖЕК» и окончательно меня добившее «ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ ВАШЕГО БЛАГОУХАЮЩЕГО ТЕЛА». Я и не знала, что мы так близки, господин Фуллибукт.

Горячую водичку мне, к счастью, не отключили, поэтому под душем я немного взбодрилась. Оделась и отправилась гулять.

До 16:30 оставалось целых семь часов.

Я прошла от отеля с десяток шагов налево и оказалась в ухоженном тенистом парке, полном пальм, магнолий и неизвестных мне цветущих кустов. Парк тянулся вдоль моря, но уровнем выше. Море блестело внизу, переливалось, меняло цвет, периодически пряталось за деревьями. Народу в парке было мало: несколько дружных пенсионерок, пара мам с колясками и телефонами, три джек-рассела с хозяйкой и я – гостья перфорированного четырехзвездочного отеля.

Я села на первую попавшуюся свободную скамейку, по-детски радуясь тому, что она обращена «лицом» к воде. Почему-то на наших курортах, как я помню еще из детства, принято скрывать море от отдыхающих: и тропа к нему вечно тайная, неочевидная и идет через чужие дачи, и скамейки воткнуты где попало, так чтобы перед глазами у тебя оказалось что-нибудь мрачное: яма, закрытый киоск или ржавый гараж с надписью «Машины не ставить!!!». Но здесь, в центре Сочи, я получила совершенно бесплатный вид на море. Только наслаждаться им мешала тревога.

Четыре дня я думала, что мой план по возвращению Бори хорош или достаточно хорош. А сегодня поняла: нет у меня оснований верить в успех. Может, негостеприимный отель был тому виной, а может, пострадавший там палец, который теперь приходилось поджимать и идти вполсилы, некрасиво ставя ногу и ловя взглядом страховочные скамейки. Я вдруг увидела себя со стороны: женщину, которая самое важное в жизни пропустила и растеряла, и теперь пытается собрать большой лего-корабль из горсти чудом уцелевших деталек. Когда-то ей предлагали настоящий фрегат, или галеон, или бригантину, или еще какой парусник со звучным названием, и обещали увезти за горизонт, на прекрасный остров. Но ей не надо было горизонтов и островов, а надо было как следует помучить капитана. Тот терпел-терпел, но отшвартовался как-то ночью и умчал подальше на всех парусах. И вот сидит она (то есть я) на берегу и удивленно рассматривает пластиковое корыто с дырой в центре – все, что ей удалось соорудить из оставшихся кубиков.

Ну, зато есть вид на море. Вид на море, виды на Борю… Так, хватит, Жозефина Геннадьевна. Встаем, принимаем максимально удобное положение и идем бродить средь пальм и магнолий. Пойдет дождь – накроемся корытом.

В стене старомодной, по-советски величественной белой гостиницы было вырезано окно, из которого только что начали чем-то торговать. Я встала в очередь за тремя энергичными бабушками и двумя квелыми мамами. Купила кофе и булочку. Булочка называлась красиво – «со штрейзелем» и была еще горячей. Кофе тоже не подкачал, пусть и пролился через плохо надетую пластиковую крышку и посадил мне на белой майке пятно в виде перевернутой Австралии. Я села на очередную скамейку, выпила кофе, съела булочку…

А вдруг Боря прямо сейчас ко мне подойдет? Сюрпризом, не дожидаясь 16:30. Спросит, с чем булочка, обнимет за плечи, поведет жениться. Нет, его самолет прилетает только в два часа дня, а сейчас половина одиннадцатого. Тогда так: я приеду в «Журавленок», сяду за столик в кафе «Молнии», и тут он появится из стеклянной двери. Улыбнется, возьмет за руку, поведет жениться… Или так: я зайду на ресепшен «Журавленка» и услышу за спиной: «Девушка, вы в очереди стоите? Хочу забронировать тринадцатый номер». И поведет в тринадцатый номер, а потом жениться.

Хорошо на меня действует булочка со штрейзелем: похоже, опять я уверовала в хеппи-энд.

Я прошла весь парк, оттуда по лестнице спустилась на набережную и сразу пожалела об этом. В первую же минуту мне предложили: заплести афрокосички, опустить ноги в аквариум с плотоядными рыбками, собрать прямоугольник (что-то новое). По набережной я почти бежала: нога как раз научилась располагаться в кроссовке так, чтоб палец почти не болел. Я миновала здание Морвокзала, вышла через скверы и магазины на Курортный проспект, перешла его по подземному переходу и, сверяясь с навигатором, двинулась к «Журавленку». На улице Воровского начинался Сочи, который я полюбила с Борей. Розовые пятиэтажки с палисадниками, раскидистые сосны, зелень, зелень, зелень, хитрые проходы между домами, через которые можно попасть с одной улицы на другую – теперь все это казалось мне родным. Только вот Бори рядом не было. И возможно, не будет. Впрочем, узнаю в 16:30, тогда и буду думать.

Вот это последнее, умеренно пессимистичное состояние души мне понравилось больше всего. Да, он может не приехать. Да, я могу это пережить. Нет, не надо ему писать фальстартом или тайно проверять, зарегистрировался ли он на рейс. Смотри лучше, как красиво цветут розы в чьем-то палисаднике.

В кафе «Молнии» я неожиданно опоздала. Не рассчитала время, закружилась в улицах и розах, слишком медленно шла по набережной реки Сочи и слишком долго искала в районе Цветного бульвара дом Бориной тети. Вроде бы он стоял прямо за их школой, а может, и слева от нее. И я запомнила его пятиэтажкой, а пятиэтажек там не было, только четырех-… В общем, очнулась я в 16:32 и побежала что есть сил к «Журавленку», и его тоже не сразу нашла, потому что телефон как раз сел вместе с навигатором.

В 16:37 я, взмыленная и почти отчаявшаяся, стала биться в дверь кафе. Она не поддавалась. Что, неужели закрыто?! Ну нет, тогда бы здесь висела табличка. И люди внутри есть, вот же они, сидят, смеются – пока не надо мной. Может, закрыто на спецобслуживание, банкет там у них? Тоже бы была табличка! Черт, да. Вот она, табличка. С надписью «На себя». Как-то не складывается у меня с дверями «Молний»…

Я вошла в кафе, огляделась, стала искать знакомую фигуру. Ну, подождал бы он меня, наверное, даже если бы и пришел ровно в 16:30. Но нет, Бори не было, и свободных мест за столиками тоже. Ладно, я обещала ему быть тут «с 16:30 и до упора».

У витрины с пирожными я заметила барную стойку на пару стульев, к ней и направилась. Ого, как много у них пирожных, почти все новые и каждое – произведение искусства. Вот, например, круглое, маленькое, аккуратное, с каплей зеленого крема сверху, называется «Редиска». Как картошка, только красное. Забавно и что-то напоминает.

– Здравствуйте, – приветливо и весело сказала девушка-бармен, когда я, примерившись, села на высокий стул. – Как ваши дела?

Ну вот, наняли мисс Лучезарность, теперь будет спрашивать, желаю ли я кофе на альтернативном молоке и все ли мне понравилось в кафе и моей жизни.

– Хорошо дела, – улыбнулась я вполсилы, пытаясь пристроить на перекладине стула внизу разболевшуюся ногу.

– Надолго к нам? Чего не предупредили? – продолжала болтать барменша.

– До вечера примерно, – ответила я. – А кого надо было предупредить, вас лично?

Барменша моргнула, расстроилась и совсем другим тоном начала предлагать кофе. Тут-то я ее и узнала. Боже мой, это ж Василиса, дочка Кузнецовых. Я видела ее трижды в жизни, и каждый раз с разной прической. А прическа сильно меняет человека! Был человек-Василиса с прямыми волосами до плеч, потом с воинственными кудрями, собранными в «рога», а теперь – с асимметричной стрижкой, слева почти ничего, справа черно-лиловое «крыло».

– Василиса, – покаянно произнесла я, прочитав, кстати, на ее бедже это имя. – Вот это да! Прости дуру грешную, не узнала!

– Ничего, – заулыбалась с облегчением Василиса. – Дядя Боря меня тоже как-то не узнал! Помните? Когда про редиску разговаривали?

Тут я вспомнила, да. Маленькая Василиса, Васька, хотела пирожное «картошка», а попросила редиску, и только Боря понял, что к чему.

– Прости, – повторила я. – Ну, богатой, может, будешь. Вон, кстати, сколько народа в кафе. Небось, за твоими пирожными пришли. Особенно за редиской!

– Есть успехи, ага, – польщенно ответила Василиса. – Соцсети хороший приток клиентов дали, Афоня нашел очень умненького мальчика… Афоня, мой парень, помните?

– Да все я помню, – уверила я. – Афанасий, похожий на Камбербэтча, официант.

– Он уже не официант, а сушеф! – с гордостью выговорила Василиса. – А мамски позвать? Она тут. И где дядя Боря?

Ох, Василиса же ничего не знает. Явно уверена, что я приехала не одна. От ответа на вопрос про дядю Борю меня как раз спасло появление «мамски» – Ольги Кузнецовой.

Ну как спасло. Ольга смерила меня таким взглядом, что я поняла: вот она-то знает все. И сейчас, чего доброго, выгонит из своего кафе.

– Привет, – поздоровалась я немного заискивающе.

Ольга кивнула. Выглядела она сейчас, как строгая географичка, которая пришла в школьную столовую, чтобы взять за руку хулиганку Козлюк и отвести ее к директору. А когда мы впервые встретились, Кузнецовы напомнили мне пару добрых лабрадоров…

Василиса делала кофе, Ольга продолжала стоять. Ждала, может, что я догадаюсь и сама уйду. Но мне никак нельзя было уйти, я не могла пропустить Борю. Поэтому я взяла со стойки налитый Василисой капучино (для кортадо еще не время) и спросила Ольгу:

– Выслушаешь меня?

Она вроде бы смилостивилась, показала знаком: идем. И сделала пару шагов к стеклянной двери, ведущей из кафе в отель – той двери, в которую я тогда влетела лицом.

– Нет, – сказала я твердо.

– Что нет? – наконец заговорила Кузнецова. – Пойдем в мой кабинет, ты ж вроде хотела что-то сказать.

– В кабинет не могу. Мне надо быть здесь.

Я чувствовала на себе заинтригованный взгляд Василисы из-за стойки.

Ольга почему-то решила не спорить. Оглядела кафе, увидела, что освобождается маленький столик в самом углу – оттуда, сцепив руки, как раз уходила влюбленная пара подростков, все время просидевшая на одном стуле рядом.

– Ника, – позвала она, видимо, официантку. – Убери, пожалуйста, седьмой и подойди к нам.

Появилась воздушная черненькая Ника с родинкой над губой, моментально сгребла со столика чашки и блюдца, унесла, вернулась вихрем, вытерла стол.

Мы с Кузнецовой сели (на два стула. Я – на тот, с которого видно все кафе), и к нам уже бежала Ника.

– Заказывай, да побольше, – предупредила меня Кузнецова. – У нас тут вообще-то бизнес.

Я прочитала официантке три верхних строчки меню, не вникая – заказала. Ника повторила заказ, я ее не слушала.

– Ну? – Ольга коснулась рукой золотистого узла своих волос, поправила торчащую из него шариковую ручку (зато прическу не меняет). – Я тебя слушаю.

Ох и не так она говорила со мной, когда мы только познакомились… Называла, помню, красавицей и предлагала попробовать разное вино. Ага, и попросила: «Не мучь только больше Борьку, он тебя так любит». Она была очень четко на стороне жениха, и я этого жениха обидела, а значит, и ее.

Я не стала оправдываться и вытягивать из ямы свой утонувший имидж. Поведала Ольге довольно подробно всю историю – от помолвки, при которой Кузнецовы фактически присутствовали, до нашего с Борей недавнего разговора на балконе. Напоследок рассказала, как отправила ему письмо с билетом. Объяснила свое присутствие в кафе «Молнии» с 16:30 и до упора.

Кузнецова посмотрела на часы.

– Семнадцать тридцать, – ответила я за них. – Я слежу по своим. Минус час.

Ольга сидела и качала головой – осмысливала, видимо, услышанное. Презирать меня вроде бы стала чуть меньше.

– Ну, со свадьбой он поспешил, я считаю, – с вызовом сказала она наконец.

А, нет, все еще презирает. Считает неподходящей партией.

– Наверное, – промямлила на все согласная я.

– Да точно. Рано было, я и Кузнецову так сразу сказала, – продолжала Кузнецова. – Чувства хрупкие, недавние, ты нежная девочка, ходила тут боялась. Но он же нетерпеливый – Борька. И давить может о-го-го как. Вынь да положь ему свадьбу, да прям завтра.

Так, погодите. Она что, назвала меня нежной девочкой? И предположила, что волшебный Борька в чем-то неправ?

– Я Борьку очень люблю, порву за него, – угрожала тем временем Кузнецова. – Но тебя тоже в чем-то понимаю. Сама не выношу, когда давят. Хочется сделать наперекор, даже если потом хуже будет. Действие равно противодействию.

Я продолжала слушать ее, внешне никак не реагировала. Смотрела только то на один вход в кафе, то на другой. Не-а.

– Короче, я за справедливость, – подытожила Кузнецова. – Но! Что ж ты его, правда, обратно-то не позвала-то ни разу, не попыталась поговорить? За весь Израиль. Представляю, как он там с ума сходил, бедный, и думал, что тебе ничего не надо.

– Мне было надо, – вздохнула я устало. – Но у меня, видимо, так: если человек уехал, он уехал. Я правда не думала, что это… обратимо. Вот и молчала. У меня вообще с отношениями не очень.

– Кто ж тебя так лихо бросил-то? – спросила проницательная Кузнецова. – Папка или парень? Что ты теперь вечно в брошенках собираешься ходить.

– Я не собираюсь, – буркнула я для проформы и взглянула на запястье. – Только вот уже семнадцать сорок пять.

Весь наш маленькой столик теперь был заставлен большими голубыми тарелками с красивейшими завтраками. Шесть яиц пашот в разном обрамлении. Завтраки в «Молниях» подавались весь день, а в меню шли первыми.

– Так, а ну ешь, – Кузнецова тоже обратила внимание на невостребованное гастрономическое разнообразие.

– Не могу, – сглотнула я. – Рада бы, все такое красивое. Но не лезет.

– Ника! – позвала Кузнецова, понимающе кивнув. Ника с родинкой, будто вещая каурка, выросла перед боссом. – Отнеси мальчикам на заднем дворе, которые изгородь ставят. Подай в беседку только красиво, пусть покушают.

Все мои пашоты отправились на подносе каким-то неизвестным мальчикам.

– Ремонт у нас там, – пояснила Кузнецова озабоченно.

– М, и у вас тоже, – мотнула я головой. 17:53. Направо – нет Бори. Налево – нет Бори.

– Угу, облагораживаем территорию. Но без шумных работ!

Я рассказала ей про отель, где идут очень шумные работы. Она поахала, повозмущалась, надо же, какое неуважение к гостям, – и без перехода заявила:

– Приедет он! Должен.

– Ничего не должен, – возразила я горько. – Я сама виновата.

– Ну, виновата не виновата, а придумала ты хорошо с этим билетом, – рассуждала Ольга спокойно. – Ему понравится, он такой романтик! Как мы ту штуку на дверь лепили, когда он предложение решил сделать… Эй, а ну не реви!

Я и не хотела, но куда денешь слезы, если они есть.

18:10.

Кузнецова передвинула свой стул, села рядом со мной, стала мерно похлопывать меня по плечу, утешать. Потом ей кто-то позвонил, и еще кто-то, и все по работе. Она извинялась, уходила, возвращалась, снова уходила решать проблемы. У нее был обычный занятой день. В кафе сменялись посетители. Их было много, они пили кофе, ели пирожные, пашот и круассаны. Бори среди них не было.

19:30. Три часа.

За окном совсем стемнело, в кафе зажглись красивые огоньки. Теперь посетители часто входили через «мою» стеклянную дверь – гости отеля «Журавленок» спешили на ужин. Это в основном были хорошие и приятные люди – помню, для таких Ольга и строила свою гостиницу. Но все они были не Боря.

20:30.

Кузнецова в очередной раз подсела ко мне, посмотрела вопросительно: ну что? Хотя очевидно, что никакого высокого брюнета рядом со мной не появилось.

– Не понимаю… – задумчиво произнесла она. – И не звонил, не писал?

– Нет, – ответила я.

– Во дает, – отругала отсутствующего Борьку его подруга Кузнецова. – Как так можно-то?

Я даже улыбнулась. Прошло четыре часа, и она постепенно переходит на сторону невесты. Эммм… Тут я вспомнила, что все эти четыре часа мой телефон разряжен – сел еще на подступах к кафе. Нет, мне не приходило в голову его зарядить. Я сконцентрировалась на том, что Боря должен приехать. Или – не приехать. Два варианта. Звонки, сообщения или, допустим, ответ на мой имейл в алгоритм не попали.

– Давай сюда, – протянула Кузнецова руку, когда я показала ей телефон с черным экраном, – горе мое.

Как назло, «горе мое» сказал Боря год назад, прямо перед тем, как мы… как мы…

– И она опять ревет, – прокомментировала Кузнецова с добрым раздражением. – Сейчас.

Розетки вблизи моего наблюдательного пункта не было, так что Ольга унесла телефон Василисе, попросила зарядить у стойки.

21:00. 21:20.

Кузнецова вернулась с телефоном в руках и торжествующим выражением на лице:

– На! Тридцать процентов. Смотри, что там. Наверняка звонил.

Я нажала кнопку включения, подождала, когда телефон загрузится, ввела пароли.

Проверила все существующие мессенджеры, сообщения о неотвеченных звонках, почту.

Ничего от Бори.

21:30.

Ольга стояла надо мной в растерянности.

– Непохоже на него, – говорила, – совсем непохоже.

– Вы до двенадцати? – спросила я, проигнорировав ее замечания.

– До одиннадцати, – произнесла она с сожалением. – Дальше только бар в лобби и повар дежурный остается, на случай, если гости в номер что закажут… Извини, опять названивают. Алло!

Никто ей не названивал: она ушла, потому что не вынесла моего поражения.

Это было поражение, теперь очевидно. Я, конечно, писала ему «до упора», но человек, который не пришел в 16:30, в 21:30, скорее всего, тоже не придет. И тем более в 23:00.

Но я досидела в «Молниях» до закрытия, до того момента, как маленький, но мощный мальчик-официант, давно сменивший Нику с родинкой, поднял наверх все стулья, кроме моего.

23:15.

Кузнецова подошла, сняла свой стул, снова поставила рядом с моим, села.

– Ты даже не ела ничего весь день, – упрекнула она меня и ласково-ласково сняла с моих волос кусок салфетки. Это я их тут мяла и рвала, сама того не замечая.

– Если бы он приехал, – сказала я, – я бы все-все ему сказала. И что люблю, и что детей… Я думала, думала… Готова была, что не приедет, но ни фига не готова…

– Я знаю, – ответила Ольга. – Супчика поешь.

Миску с супом осторожно, как большую ценность, принесла Василиса. Посмотрела на меня с тревожным любопытством.

– Иди-ка домой, – сказала Кузнецова и положила в суп откуда-то взявшуюся ложку.

Я зависла: мне идти домой или есть суп? А, «домой» – это она Василисе.

Суп был вкусный. Наверное. Я сидела ела, Кузнецова смотрела на меня, как бабушки смотрят на тощих внуков, которых наконец удалось изловить и накормить.

Вот сейчас хороший момент для появления Бори, пронеслось в моей затуманенной голове. Он бы вошел в почти закрытое кафе, а тут мы с супом. Спросил бы: вкусно? И повел жениться… Ох. Даже во всех моих фантазиях он просто приходит и ведет меня куда-то. А я ничего не делаю (максимум ем) и никаких важных слов не говорю. Вывод: правильно Боря сделал, что не приехал.

Я доела. Кузнецова решительно отобрала у меня тарелку и ложку и распорядилась:

– Сегодня переночуешь здесь.

Хорошо, прямо на этом стуле и останусь. Все равно я в него вросла.

– У нас есть свободный номер, пятый, самый маленький, – пояснила Ольга. – Мы его пока не сдаем, там ребенок прыгал по дивану и сломал его, и завтра к вечеру ждем мастера. Кровать нормальная, спать можно, все остальное работает.

– Да я к себе поеду, вещи там, машина, я с одной сумочкой, – вяло отпиралась я, хотя с ног меня валила смертельная усталость, которая бывает только от горя.

– Нет уж, я тебя не пущу к твоим ремонтам! Честь отельера. У тебя размер одежды M или L? – бесцеремонно поинтересовалась Кузнецова.

– М, – ответила я, – Но после супа, может, и L… Я на опасной границе.

– На границе она. Пограничница, – Ольга чему-то обрадовалась – собственному гостеприимству, наверно. – Запас пижам у меня есть. Принесу. Ну, халат, тапочки, туалетные принадлежности, понятно, в номере… Косметика всякая тоже. Пойди и выспись. Второй этаж. Пятый номер. Ключ вот.

Я больше не спорила, хотя точно знала, что после сегодняшнего дня миссия «пойди и выспись» невыполнима. Максимум – пойди. Я и пошла, прихрамывая, и стеклянную дверь миновала успешно. Вот сейчас доберусь до номера, открою его, а там Боря. И такой: давай жениться. А я ему: давай, я тебя, кстати, люблю…

Я поднялась на второй этаж, нашла дверь с цифрой 5, открыла. Номер был пустой, зато красивый. Даже желтый диван, который якобы сломал какой-то ребенок, выглядел целым. Через пять минут в дверь постучали: Кузнецова принесла мне желтую, в цвет дивана, пижаму и новую, без пятна, белую футболку.

– Белье нижнее не надо? – спохватилась она.

– Есть у меня, господи, в сумке, – моим щекам стало жарко.

Невозмутимая Кузнецова пожелала мне спокойной ночи. Я сняла с руки часы, мамины старые, механические, люблю их. Обе стрелки красиво сошлись на двенадцати. Ну вот. Я обещала ждать Борю 2 мая с 16:30 и до упора. А теперь уже третье, и я иду спать и плакать.

5. Сочи, 3 мая

Спала я плохо, но крепко. В длинных и мутных снах все пыталась объясниться Боре в любви, но не могла открыть рот и произнести хоть что-то членораздельное. Или же пробовала раз за разом ему дозвониться, но путала цифры, не попадала по телефонным кнопкам – они проваливались под моими пальцами. Проснуться усилием воли не получалось: мозг отказывался верить, что я сплю – сны сильно напоминали реальность. Помучившись так до заколдованных девяти утра, я встала, выпила воды, простояла почти час под душем и решила уже не ложиться обратно. Здесь, конечно, никто перфоратором мозг не штробит, ну так я сама себе перфоратор.

Пустая и одновременно тяжелая голова просила кофе, но о кафе «Молнии» я пока боялась даже думать. Встречу еще Кузнецову, а она спросит… Нет, все. Зато нога, к моему удивлению, не болела. Я оделась, спустилась вниз, проскользнула мимо ресепшен (вдруг там Василиса!) и пошла снова искать дом Бориной тети, ту самую пятиэтажку. Вчера же не нашла, незавершенная какая-то ситуация. Начинаем сначала.

Вот Цветной бульвар, вот большая игровая площадка, слева в глубине – неказистый продуктовый, куда я ходила за творогом для сырников. Вот школа. За ней и стоял дом. Помню, как мы обогнули школу слева, прошли среди зелени по узкому коридорчику, и Боря сказал: «А здесь жила моя тетя». Первый подъезд был, самый левый. С самодельной аркой, увитой цветами. Во дворе – куст жасмина и розы. Квартира предпоследняя на последнем этаже, номер, кажется, 15… Так, на лестничных клетках было по четыре квартиры – я еще подумала, что если Боря откроет тетину дверь, то сосед из 16-й свою дверь открыть уже не сможет. Значит, номер 15 на четвертом этаже, а не на пятом. А этаж точно был последним. То есть ищем четырехэтажку.

Вот эту. Сто процентов она.

Вон арка, вон розы. И жасмин.

А вот Боря стоит у подъезда. Курит спиной ко мне, смотрит вниз.

На этот я раз долго не думала, слов не готовила. Подбежала к нему сзади, обняла с размаху, прижалась головой к его спине. И на выдохе задала самый глупый из всех возможных вопросов:

– Ты что здесь делаешь?

– Да вот, стою, собираюсь с мыслями, – ответил Боря. – Потом пойду к тебе.

Он выбросил сигарету, развернулся, ловко перехватил меня так, что теперь я упиралась лбом в его грудь, а не спину.

– А я тебя нашла, – сказала я. – Я искала тетин дом, а…

Он уже целовал меня вовсю, не давал говорить.

Потом отпустил на секунду – дыхание перевести, и я попыталась:

– Боря, нам ведь надо обсудить, надо…

Он притянул меня к себе еще ближе, я еле могла пошевелиться.

– Сейчас обсудим. В общем, ты меня любишь, да? – спросил Боря.

Я как можно энергичнее кивнула.

– И хочешь быть со мной, – продолжил он.

Снова мой кивок – тут я исхитрилась поцеловать его куда-то в район правой ключицы.

– И даже не против когда-нибудь – не прямо сейчас – выйти за меня замуж, – завершил Боря. – А, и детей. Но не четверых. Я все правильно понял?

Три кивка.

Боря чуть ослабил руки, отстранился от меня, посмотрел прямо в глаза и очень нежно произнес:

– Ладно. Меня устраивает.

Оказалось, пока я разъезжала по югу страны и сидела в засаде среди пирожных, мои интересы представляло бюро адвокатов-любителей – так их назвал Боря.

– Сначала со мной поговорила Антонинка. Потом со мной поговорил Гойко. Потом еще дядя Горан пытался, но от волнения на сербском, я понял только, что Жозефина «добра особа». Потом я уехал в Смоленск, а мне туда что-то довольно нетрезвое, по ощущениям, писала Ленка. Но тоже про тебя. Вернулся – Анна Иосифовна желает со мной побеседовать, в квартиру войти не дает. А Дора Иосифовна стоит и поддакивает. А вчера захожу в клуб, и ко мне спешит ваш Илюха с явным намерением пообщаться. Я уже собрался было убежать, но он всего лишь попросил устроить стажировку своему другу Жеке. И тут позвонила Кузнецова и стала на меня орать. Интересно, конечно, когда подруга детства начинает разговор с фразы: «Привет, дорогой, что за херня? Девушка же ждет». А ты реально не знаешь, что за херня и что за девушка.

Я улыбнулась, потерлась виском о его голое плечо. Мы снова были в тринадцатом номере.

– То есть ты не получил мое письмо с билетом? – спросила я, хотя это, в общем, уже было неважно. Какая разница, почему он приехал, если приехал.

– Получил, а как же, – он перелег на бок, провел пальцами по моей щеке. – А вчера еще и прочитал, когда Кузнецова мне про него рассказала. Нашел в спаме. Ты его отправила с корпоративной почты. И тема «Лучшие отели Сочи», серьезно?

Я попыталась укрыться от стыда под одеялом, но меня не пустили.

Потом Боря долго курил на балконе, вернулся, сел на кровать со мной рядом.

– Джо, если бы я получил твое письмо, приехал бы сразу, – сказал он тихо. – Я… правда тронут. Да и вообще приехал бы, конечно.

Я взяла его за руку, поцеловала ладонь, как тогда, в первый раз. И спросила:

– А что ты делал в Смоленске?

Он как будто смутился, но ответил:

– Искал твоего Сергея Чудилина.

– Что?!

– Нашел, – продолжил Боря уже спокойно. – В баре его любимом, где он каждый день чекинится.

– И убил? – попыталась я пошутить.

– Напоил. Изобразил собутыльника, наплел ему что-то про студенческую любовь, вывел разговор на тебя, – Боря смотрел в сторону. – В общем, он тогда задолжал куче народу, в том числе серьезным парням каким-то – ну, с его точки зрения. Работать не работал, изоврался весь. Отца себе московского выдумал вместо настоящего – смоленского алкаша. У матери кольцо взял без спроса, подарил его тебе, а после у тебя тоже выкрал, заложил и уехал с этими деньгами. Ничего интересного, короче. Пустой, как банка из-под леденцов. Хорохорится, рассказывает, что был королем общаги. Тебя, похоже, кстати, любил – ну, насколько умел… А вот его собственные дети его не любят, и жена бросила давно. В соцсетях, в общем, тоже вранье сплошное, кроме названия бара. Все, финита.

– Понятно, – растерянно произнесла я. – Вот, значит, как. Кольцо с моей тумбочки, значит, он забрал. А сбежал ровно в тот день, когда мы должны были квартиру в Перово снять. То есть хозяину деньги «лицом» показать – тут уж словами не обойдешься. Н-да. А я столько лет мучилась, что же случилось. Сестра Антонина, когда услышала эту историю, сказала мне: есть вещи, которые мы никогда не узнаем, и надо смириться…

– Ну а я так не считаю, видимо, – возразил Боря. – Считаю, лучше разобраться. Но хватит об этом.

Я подумала, а он прав: хорошо, что я все узнала. Нет, кардинально ничего не изменилось, но… Будто старая рассохшаяся дверь, через которую вечно сквозило грустное прошлое, наконец закрылась, и стало тихо, светло и уютно.

Господи, он ездил в Смоленск искать моего бывшего парня-огрызка. А я никак не удосужусь произнести простую фразу «Я тебя люблю, Боря»… Притом что вообще-то правда люблю.

– Ну вот, – сказал Боря и осторожно, как будто боясь спугнуть что-то важное, накрыл мою руку своей. – Вот и произнесла.

Правда хорошо, что иногда я, разволновавшись, начинаю мыслить вслух?