Норлану не понравились эти слова. Ему вообще не нравилось то, что происходит. Не нравился он сам – своей нерешительностью. Не нравился всезнающий напарник – смелостью предположений о том, чего он просто не мог знать. Не нравился этот лес, утративший притягательность, зато приобретший реальные, слишком реальные очертания. Не нравился костер, который нельзя было как следует разжечь, чтобы не привлекать рыскающих по округе врагов. Не нравилась ночь с ее темнотой и невероятностью наступления рассвета. Не нравился, в конце концов, херетога Ризи, ожидающий от него беспрекословного выполнения приказа, к которому он все меньше и меньше понимает, с какой стороны подступиться.

– Почему же ты согласился пойти с нами, а не остался дома сражаться с шеважа? – усмехнулся Норлан.

– Здесь и есть мой дом, – не поворачивая головы, ответил Фокдан.

Они некоторое время сидели молча, разглядывая угли и прислушиваясь к ночным шорохам. Такие разные во всем, сейчас они, сами того не зная, думали об одном и том же. Вернее, об одной и той же.

Назвав Пограничье «домом», Фокдан отчетливо ощутил всю несбыточность робкой мечты сделать юную Веллу хозяйкой своего очага. Весь ход предыдущей жизни определил его нынешний удел, и удел этот заключался в том, чтобы коротать полные опасностей дни в убогом одиночестве, вдали от тех, кто ему так дорог и мил, вроде той маленькой девочки, неожиданно выросшей в ослепительную красавицу, одна только близость которой теперь приводит его, бывалого виггера, в состояние дикого кролика, выскочившего из норы прямо в лапы подстерегавшей его лисы. Когда-то он еще позволял себе мнить дочку друга, строителя Хокана, своей суженой и предвкушать конец постылой службы на заставе, но время сыграло с ним хоть прекрасную, но очень злую шутку, за какие-то две зимы превратив невинное, никому не интересное дитя в недоступную паву, наверняка знающую себе цену и научившуюся оценивать других. А что он для нее? Первое детское чувство? В лучшем случае. Дети любят играть в игрушки, но быстро забывают про них, вступив в долгожданную пору взросления. Тогда они вот так же сидели у костра и думали о том, что будет с ними, когда она наконец войдет в положенный возраст, и он сможет предложить ей нечто большее, чем нежные объятия да поцелуи украдкой. А он ничего ей так и не предложил. И если оставаться честным перед собой до конца, то просто забыл про нее, вернувшись к тому, что умел делать лучше всего: сторожить заставу, ходить в разведку, возглавлять редкие карательные рейды на присоседившиеся стойбища шеважа, охотиться, играть в кости с такими же как он никогда не унывающими бедолагами, упражняться в стрельбе из арбалета и метании топора, одним словом, жить привычной жизнью виггера, в которую женщины допускаются редко, да и то лишь во сне.

Норлан думал о еде. Их вылазка слишком затянулась, и он успел прикончить все то съестное, что удосужился сунуть в мешок накануне. И чего оказалось явно недостаточно даже притом, что ему ни разу не пришлось делиться с напарником. А вот если бы у него была жена, она бы непременно о нем позаботилась. Тем более такая рукастая и смышленая, как Велла. Любо-дорого посмотреть, как эта девчушка порхает по материной таверне, всегда веселая, всегда кокетливая, всегда знающая себе цену и потому не допускающая распускания рук со стороны кого бы то ни было, что говорило о ее правильном воспитании даже в столь неподходящем месте. Норлан, который любил сиживать со своими собратьями по оружию в разных тавернах и кабаках Большого Вайла'туна, знал, о чем говорит. В других местах заполучить пухленькую разносчицу или даже хозяйку, пусть даже замужнюю, на часок-другой, не составляло особого труда. Кое-где это удовольствие считалось «дополнительным блюдом», кое-где вообще входило в оплату. Но в таверне «У Старого Замка» все было по-другому. Гверна, женщина твердых правил, не считала, что гостям для пущей привлекательности заведения следует подавать не только вкусную еду, но и еще кое-что. И как ни странно, многим именно это в ее таверне и нравилось. Норлан без труда подстроился под хозяев и, в отличие от обычных виггеров, не позволял себе ни плоских шуток, ни скабрезностей, ни откровенных заигрываний. Заметив, что Велла в конце концов положила на него глаз, причем, вероятно, не без предварительного одобрения матери, он начал оказывать ей некоторые знаки внимания, стал время от времени делать более чем скромные подарки, вроде того необычного с вида камня, что подвернулся ему однажды на берегу Бехемы, и постепенно преуспел таким образом больше, чем мог бы добиться напором и силой. Разумеется, Велла еще не подпускала его к себе ближе, чем на расстояние вытянутых губ, но те несколько поцелуев, что он успел заслужить, были сладостными и многообещающими. Оставалось лишь уломать отца, однако Норлан полагал, что его благополучное возвращение из Пограничья как раз и станет тем наиболее подходящим моментом, когда он огорошит обрадованного родителя своим твердым решением.

– Еды у нас, похоже, не осталось, – вывел его из задумчивости голос Фокдана. – Но я тут припас кое-что выпить. Не желаешь горло промочить?

Предложение было как нельзя кстати. Норлан взял протянутый ему кожаный бурдючок, принюхался с горлышку, остался вполне доволен, узнав рябиновую настойку, и сделал большой глоток. В груди сразу стало тепло, а в животе заурчало – желудок требовал продолжения. Порадовать его, однако, было нечем, кроме как еще пары-тройки глотков, после которых Норлану захотелось благодарно обнять Фокдана. Если бы только не этот горьковатый привкус на языке. Наверное, рябина была перезревшей. Или, наоборот, неспелой. Хотя, какое это имеет значение теперь, когда если не во рту, то на душе так хорошо, так спокойно, что хочется прилечь поближе к углям и спать, спать, спать…

Проснулся он от холода. Уже давно рассвело, и лес был залит солнцем. Весело потрескивал снова разожженный костер. Сидевший здесь же на корточках Фокдан подбрасывал в него мокрые от росы щепки и искоса поглядывал на Норлана. Хмыкнув, Норлан сладко потянулся. И чуть не вскрикнул от резкой боли. У него были связаны руки. Бечевка ловкими петлями оплетала кисти, тянулась вниз и заканчивалась путами на ногах.

Норлан вопросительно уставился на Фокдана.

Тот бросил в костер последнюю щепку, прислушался к ее предсмертному шипенью и выпрямился.

– Ну что, братец, наверное, твой Ризи будет недоволен, когда узнает, что ты так и не выполнил его просьбу?

– Что?! – Норлан отказывался верить собственным ушам. – О чем ты? Развяжи меня! Слышишь?

– Только давай обойдемся без криков, братец. – Фокдан обогнул костер и остановился над извивающимся телом.

Норлан увидел прямо возле своего лица его грязные башмаки и злобно оскалился. Увиливать не имело смысла.

– Откуда… откуда ты знаешь?

Фокдан усмехнулся:

– Ты сам мне рассказал.

– Я?

– Ну да, конечно. Пока я тебя связывал, моя настойка развязывала тебе язык. Не правда ли, она была чуток с горчинкой? Мне пришлось подпортить ее щепоткой одного полезного порошка, так что говорил бы ты всю ночь, если бы не заснул. Так что теперь мне стали известны многие твои маленькие секреты.

Норлан поморщился.

– Чего ты ждешь? Прикончи меня.

Фокдан пропустил его слова мимо ушей.

– Я только не понял одного: с какой стати Ризи поручил тебе убить меня? Чем я ему так помешал? Или он сам получил приказ? Что скажешь?

Норлан сверлил его снизу вверх глазами и отчаянно молчал. Как же этот боров догадался? Где я допустил ошибку? Хотя нет, я знаю, мне не следовало так долго тянуть. Чего я боялся? Надо было раскроить ему его лысый череп, и все дела! Трус! Вместо этого он разжал сухие губы и простонал:

– Но я ведь не убил тебя…

Фокдан усмехнулся и кивнул.

– Ну разумеется, ты пожалел меня. Очень тебе за это признателен. Считай, это единственное, почему я не зарезал тебя сегодня ночью.

– Так чего тянуть? Давай, добивай!

– Тихо, братец. Не спеши расставаться с жизнью. Она еще может тебе пригодиться. Как, собственно, и мне. Если тебе дорога твоя мечта о мирной семейной жизни и ненаглядная избранница с ласковым именем Велла.

– Да откуда ты…

– Все оттуда же. – Фокдан похлопал по заткнутому за пояс бурдючку. Предательское зелье ответило слабым бульканьем. Видимо, там осталась меньшая половина содержимого. – Считай, что ты, несмотря ни на что, мне нравишься, братец, и я решил сделать тебе маленький подарок. Прощальный подарок.

Интересно, чем он собирается меня прикончить? Голыми руками?

– Только сперва все же ответь мне на мой вопрос. Кто стоит за приказом? Ведь не мог же я насолить самому Ризи.

Какое теперь это все имеет значение?

– Если ты так подробно допросил меня ночью, то наверняка знаешь, что я не знаю. Что тебе еще нужно?

Фокдан постоял в задумчивости, наклонился, поднял с земли меч Норлана и одним движением сдернул ножны. Почувствовавший свободу клинок обрадовано сверкнул. Норлан зажмурился, но переборол страх и широко открыл глаза, решив достойно упасть в объятья Квалу. Он увидел, как Фокдан отходит на десяток шагов от костра и втыкает меч острием в землю.

– Теперь слушай меня внимательно, братец, и постарайся сделать все так, как я скажу. – Он смахнул с лысины прилипший листок и продолжал: – Сейчас я исчезну, а ты поползешь к своему мечу и постараешься разрезать веревку. Если первыми тебя заметят шеважа, значит, такова твоя судьба. Но я не думаю, что они кружат поблизости. Когда освободишься, отправляйся прямиком к заставе. Надеюсь, дорогу ты помнишь. И не пытайся отыскать меня. Если тебе повезет, и ты сделаешь все так, как я сейчас говорю, мы больше не встретимся. Иди на заставу и скажи Ризи, что выполнил его приказ. Вон там, под деревом, ты найдешь мой арбалет. Я без него как-нибудь обойдусь, а ты покажешь его Ризи как доказательство моей смерти. Кажется, он не просил тебя принести ему мою голову, значит, он готов поверить тебе в любом случае. Просто скажи, что убил меня. Подробности можешь придумать сам. Ты все понял?

Норлан кивнул. На самом деле, он не понял ничего, кроме одного: его сейчас не убьют, не зарубят, как жирную свинью перед праздником. Он будет жить. Он вернется в замок. Он еще увидит Веллу.

Фокдан как будто читал его мысли.

– Только не вздумай меня обмануть и поднять тревогу. Мало того, что твое ротозейство поставит крест на твоем продвижении по службе, чего бы ты, вероятно, не хотел допускать. Я знаю, где живет девушка, которую ты мечтаешь назвать своей и которую едва ли хотел бы потерять. Так что имей это в виду, когда будешь докладывать о своем подвиге Ризи. А теперь прощай. Надеюсь, больше мы не встретимся.

Фокдан ни разу не оглянулся, пока быстро шел через поляну в одному ему известном направлении. Он спешил. Потому что боялся. Боялся замешкаться и передумать. Не выдержать всего того, что он знал теперь об этом связанном мальчишке, возомнившем себя чуть ли не достойным нового культа. Как жаль, что выпитое им зелье развязывает язык, но не затмевает разума, и человек теряет возможность обманывать. Значит, Велла и в самом деле к нему неравнодушна. Значит, она действительно готова отдать ему свое сердце и назвать мужем. Но разве он, Фокдан, имел право ожидать иного исхода? Теперь у вабонов в чести дерзость и прямота. Если бы он по-настоящему хотел завоевать Веллу тогда, две зимы назад, он должен был бы вести себя с ней смелее, не увиливать от ответа, которого она наверняка ждала, не играть во взрослые игры, которые сегодня он назвал бы ребячеством, не стесняться выказывать свои чувства и не внушать себе, что его долг – возвращение на заставу. Кто теперь оценит его жертву? Отец, погибший в неравном бою? А может быть, Велла, чей взгляд при недавней встрече в таверне ее матери сказал Фокдану больше, чем сказали бы слова? Или ее жалкий избранник, остервенело пытающийся сейчас перерезать путы и торопливо сочиняющий правдоподобную историю о том, как он разделался с предателем? Только почему с предателем? Кто решил, будто он, Фокдан, кого-то предал? Чем? Что спасся с погибшей заставы? Или что вернулся на пепелище? Уж кому-кому, но только не Ризи его судить. Ризи тоже ничего не знает. Он только выполняет чье-то прямое указание. Ракли? Но во время их единственного разговора в замке Ракли показался Фокдану довольно дружелюбным, выслушал его доводы, принял единственно правильное решение. Если бы Ракли хотел избавиться от Фокдана уже тогда, он повел бы себя как-нибудь иначе. Что же изменилось? Или Ракли все-таки не при чем? Но тогда кто же?

Он долго шел, не останавливаясь, не давая себе передышки и даже, как будто, не обращая внимания на то, куда ведет малозаметная тропа. Быстрая ходьба ускоряла ток его мыслей, одно предположение сменяло другое, иногда он рассуждал вслух, нашептывая себе под нос странные для постороннего уха слова, потом неосторожный шаг или чужой запах выводили его из задумчивости, он озирался, проверял, на месте ли топор, и еще быстрее двигался дальше. В конце концов, он вспомнил. Вспомнил то, что подспудно не давало ему покоя всю предыдущую ночь. Он вспомнил, откуда знает того странного всадника в широкополой шляпе. Они уже встречались, в лесу, на дороге, вдоль которой их маленький отряд беглецов спасался с горящей заставы. Как же он сразу не сообразил! Ведь он даже предостерегал об этом незнакомце Ракли, когда им довелось беседовать в замке. Это был он и никто другой. Не вабон и не шеважа, с незабываемым взглядом узких, как злые щелки, глаз. Новая загадка Пограничья. Новая опасность, которую можно почувствовать, но нельзя осознать. И он запросто разговаривал у костра с шеважа. Во всяком случае, ни тот и ни другой, насколько мог судить Фокдан, не торопились друг друга убивать. Что же это такое творится? В чью игру он ввязался? Кому мешает? Раньше, во времена юности его отца, все было ясно и понятно. Существовал Вайла'тун, который надлежало защищать, существовали шеважа, которых вабоны стремились уничтожить и чем больше, тем лучше, существовали, наконец, заставы, помогавшие переводить равновесие сил в пользу вабонов, поскольку являлись полянами власти порядка и относительной безопасности среди леса дикости и враждебности. А что теперь? С приходом к власти Ракли замок погряз в никому не понятных кознях. Да и если бы только замок! Все прилегающие к нему земли вабонов, весь Торлон превратился в ристалище, на котором сражение ведется не на мечах и не в открытую, а исподтишка, под завесой тайны, когда неизвестно, откуда будет нанесен следующий удар и кому принадлежит смертоносное оружие. А он-то надеялся, что, посвятив свою жизнь исправной службе на далекой заставе, избежит тем самым участи многих честных людей, которые, как доносили до него слухи, пали жертвой чьих-то необъяснимых заговоров. Хотя, почему необъяснимых? Объяснение было и находилось оно достаточно близко к опушке леса, как выражались вабоны, чтобы его не заметить. Ракли обладал главным – властью. Эдельбурны к власти стремились. Многие из них ею уже обладали, но хотели еще и еще. Власть давала силфуры, деньги, богатство. Бывало и наоборот: силфуры давали власть. Кто откажется иметь больше силфуров? Разве что те, кто искренне верит в Культ Героев и превыше всего ценит такие устаревающие качества, как отвага, честь, верность данной клятве, самопожертвование. Его отец, Шиган, говорил по этому поводу с горькой усмешкой: «Если у тебя есть два глаза, зачем тебе третий?». Как понимал Фокдан, это означало: не желай большего, чем имеешь, чтобы не утратить и этой малости. Вот и получилось, что теперь, прослужив верой и правдой столько зим в Пограничье и расставшись не по своей вине с привычной жизнью эльгяра, он оказался без единого силфура за душой, без крова над головой, без семьи и без друзей. Правда, здесь он преувеличивает. Друзья у него все же остались. Разбросанные по заставам и Большому Вайла'туну, но их немало. Если, конечно, они еще живы, о чем у него не было никаких вестей. И перво-наперво те, с кем он вернулся домой после гибели их заставы. Этих людей он знал достаточно хорошо, чтобы не ждать от них подвоха и очередного предательства. Им он мог поведать о том, что произошло, и надеяться хотя бы на понимание или дельный совет. Ведь они тоже, как и он, остались неприкаянными, бездомными и преследуемыми. Только, в отличие от него, о последнем они могут и не догадываться, и тогда его первостепенная обязанность – просветить их, не дать неведомому врагу одержать окончательную победу.