Отворив скрипучую дверь, она зашла в темные, сырые сени и, прежде чем запереться на крючок, по привычке глянула сквозь щель назад. Крыльцо было пустым. За ней никто не наблюдал.

В единственном, кроме сеней, помещении было сумеречно. Свет хмурого дня неохотно проникал в маленькие окна. Только остававшийся без присмотра очаг посреди комнаты скупо дарил тепло и уют.

Элета с облегчением повесила мокрый плащ на деревянный гвоздь и прошла вглубь комнаты. Наклонилась, чтобы подбросить в жадные языки пламени побольше хворосту, и опешила: кто-то проделал это за нее. Выпрямившись, испуганная целительница втянула носом воздух. Так и есть: воспитанные на распознавании ароматов трав ноздри безошибочно уловили чужой запах. В избе кто-то был.

Она быстро осмотрелась. Сундук, низенькая кровать, полки с коробками вдоль стен, связки сухих трав и корений под потолком, старый стол, вокруг которого вместо стульев стояли три обыкновенных пня. В доме не было даже чердака, куда обычно складывались старые и ненужные вещи, поэтому все это барахло лежало и висело здесь же, по углам да по стенам.

– Кто тут есть? Выходи! – прерывающимся от страха голосом прикрикнула Элета, никого по-прежнему не видя, но чувствуя, что не одна.

В ответ у дальней стены зашевелился тюк недавно выстиранных тряпок, которые она собиралась употребить на повязки, еще не догадываясь, что они могут понадобиться так скоро. Из-под тюка осторожно появилась вихрастая копна темно-рыжих волос и мохнатая сутулая спина. «Шеважа!», промелькнуло в голове. Страх, однако, не помешал Элете обратить внимание на то, что волосы и шкура у дикаря совершенно сухие.

По мере того, как следом за огненной шевелюрой поднялась смущенно улыбающаяся бородатая физиономия, широкие плечи, могучая грудь, обтянутая грубой меховой курткой, и длинные волосатые руки, заканчивающиеся внушительными кулачищами, испуг, как ни странно, сменился изумлением, перешедшим в радостное возбуждение.

– Гури! – Пораженная женщина всплеснула руками. – Ты?! Откуда? Зачем?

Она стояла, не решаясь приблизиться к мохнатому силачу. Тогда он сам сделал шаг ей навстречу и осторожно обнял за талию.

– Здравствуй, мама.

От него пахло лесом, грибами и… почти забытым прошлым. Так пах его покойный отец, образ которого как нарочно возник перед ней по пути сюда. Тот же голос, с трудом произносящий сложные слова. Гури, ее Гури! Ее сын вернулся! Надолго ли?..

– Что ты тут делаешь? – Она с усилием оттолкнула его и поспешила к входной двери. Остановилась, вспомнив, что надежно заперла ее за крючок. Обернулась. – Тебе нельзя здесь быть. За вами охотятся.

– Я знаю. – Силач присел возле очага на корточки и втянул голову в плечи. – Я пришел предупредить.

Элета поняла, что он хочет сказать, и протестующе замотала головой. Говорить сейчас об этом было выше ее сил.

– Поешь чего-нибудь.

Она торопливо высыпала в подвернувшийся под руку котелок пшена из берестяного короба, плеснула туда же молока и подвесила котелок на железный крюк над очагом. Под покрывалом на столе обнаружились черствые, но вполне съедобные буханки хлеба.

– Да не надо, мама, я не голоден.

– Расскажи это кому-нибудь другому! Садись!

Сколько же она не видела его? Две зимы? Три? Последнее время он мало менялся внешне, всякий раз приятно удивляя ее белизной крепких зубов и отсутствием седины. А то она сама не знала, какие травы используют шеважа, чтобы поддерживать в себе жизненные силы. Как будто не отец Гури научил ее почти всему тому, что она превратила в искусство целительства, значительно превосходящее те навыки, которыми обладали некоторые вабоны, считавшиеся лекарями. Когда Гури родился – в лесу, в тайне от всех, кроме самого счастливого на свете отца, – Элета была еще совсем молода. Выходит, ему сейчас никак не меньше пятидесяти зим. Совсем уже взрослый! По меркам вабонов, еще несколько зим, и его можно записывать в старики. Но шеважа живут дольше, чем они. Если только их не убивают раньше срока.

Гури буркнул что-то себе под нос, однако за стол все же сел. Поелозил на пне. С усилием отломил кусок буханки и стал жадно жевать, поглядывая на мать. Та сняла со стены кусок вяленого мяса и положила перед ним на железную тарелку. В руке Гури появился устрашающий нож с широченным лезвием. Элета не спрашивала, откуда у него подобное оружие. Не знавшие способов обработки железа шеважа обычно отбирали все, что могло им пригодиться, у поверженных врагов. Элета не хотела думать, что ее сын тоже обирает трупы своих двоюродных сородичей. Нож, как в масло, вошел в мясо и легко отрезал длинный шмоток.

– Вкусно, – сказал Гури, облизывая блестящие от жира губы и смахивая с бороды крошки.

– Так о чем ты пришел меня предупредить? – напомнила Элета.

– Тебе нужно уходить. Иди в замок, прячься там.

– Почему?

– Мы скоро нападем на ваше стойбище.

– Да вы уже напали! – Она спохватилась и перешла на шепот. – Сегодня будут хоронить женщин и детей. Вы с ними тоже воюете?

Гури мотнул головой и почесал бороду. Элета смотрела на сына с вызовом. Не получив ответа, продолжала:

– Уж лучше нам остаться здесь, а вам – напасть на замок. Глядишь, пользы будет больше, а невинной крови – меньше. Что ты на это скажешь?

– Нельзя напасть на замок и оставить за спиной остальных. – Гури выражался примитивным языком, но оттого не менее внятно. – Сначала мы захватим туны, а потом пойдем дальше. Так говорят наши вожди. Тебе надо уходить.

– Твои вожди много о себе мнят! До замка им не добраться, зато на пути они погубят женщин и детей.

– Замок прикрывается ими как щитом, – заметил Гури и добавил: – У тебя горит.

– Что?

– Каша горит. – Он указал на котелок над очагом. – Теперь я и правда хочу есть. В лесу одно только мясо. Скучаю по молоку.

Пока Гури неловко орудовал ложкой, Элета с грустью рассматривала сына и думала. Ей все никак не удавалось понять, почему так произошло. Кто первым начал эту страшную войну на уничтожение одним народом другого и почему ни один властелин замка, ни один лесной вождь не имеют мужества ее прекратить? Сколько еще должно прийти в этот мир горя и боли, прежде чем вернется хотя бы то время, когда шеважа и вабоны худо-бедно жили бок о бок, одни – будучи покорными пленниками, другие – милосердными хозяевами? Пусть шаткое, но все же равновесие. Сегодня о нем можно разве что мечтать. И если бы все зависело от одного человека, она бы пробралась к нему на неприступную скалу, зависшей над стремниной Бехемы, и собственноручно задушила или зарезала. Ведь именно из-за него погиб ее муж, а теперь на верную смерть идет единственный сын. Кое-кто ей бы даже наверняка помог. Но чего бы она добилась? Ненависти остальных соплеменников, для которых эта война давно превратилась в бесконечную месть за погибших отцов, братьев и сыновей? Они честны, они выполняют свой скорбный долг, их праведного гнева уже не остановить. Немногие из них способны увидеть первопричины происходящего, зато слишком наглядны последствия. Выжить сможет лишь один народ. Вот только какой ценой?

– Если узнают, что я рассказал тебе о наших замыслах, меня самого убьют, – вздохнул Гури. – Гел не пожалеет своего лучшего лазутчика.

– Гел? Кто это? Новый вождь? – Элета помнила кое-что из прежних рассказов сына, когда тот навещал ее значительно чаще. Тогда они мало занимали ее, словно относились к другой жизни, ей непонятной и неинтересной. Там жил ее сын, но он был свободен в своем выборе. Теперь же все, кроме нее, могли увидеть в нем и в его соплеменниках только лютых врагов, которым было необходимо мстить, мстить до полного их уничтожения. – Это он послал вас убивать женщин и детей?

– Я никого не убивал, – прервал ее Гури. – Я только лазутчик. Но у нас теперь много воинов, и Гел готовится напасть на вас здесь, прямо в вашем стойбище.

– Если твой вождь сошел с ума, это вовсе не значит, что ты должен следовать за ним. – Элета забрала пустую миску и приготовилась залить кипятком сухие сосновые иглы с листьями вербы, растолченные в деревянной чашке – излюбленный напиток ее мужа и сына.

– Нет, – ласково остановил ее Гури. – Лучше холодного молока. – И продолжал: – Гел знает, что делает. К клану Тикали недавно примкнул клан Фраки. Одноглазый Зорк, их вождь, умеет повелевать огнем. Мы уже спалили одну из ваших застав и скоро спалим все остальные. Это оказалось очень просто. Ваши воины не умеют защищаться, когда вокруг все горит. Когда закончится этот дождь и крыши ваших домов высохнут, мы пошлем сюда огненные стрелы. Тебе нужно обязательно бежать, мама.

– Но ведь ты родился здесь и сам прекрасно понимаешь, чем все это кончится! – возмутилась Элета. – Погибнут ни в чем не повинные труженики, которые никогда не брали в руки оружие и умеют не сражаться, а обрабатывать землю. По их трупам вы дойдете разве что до стен Малого Вайла’туна, но там вас встретят лучшие войска Ракли, и вы будете все до одного перебиты. Я не хочу потерять тебя, – добавила она и посмотрела на сына умоляюще.

– Если ты даже и права, – буркнул Гури, – я ничего не могу сделать. Когда прекратится дождь, мы выступаем. Гел и Зорк отдали приказ. Кроме того, ваши воины не такие уж непобедимые. Знаешь откуда у меня этот нож? – Он повертел перед своим лицом широким лезвием. – Я нашел его среди оружия, которое мы сняли с убитых илюли… Я хотел сказать, с отряда, который первым пришел на пепелище заставы. Мы перебили их всех. Даже из укрытия не вышли. Теперь мы не боимся ничего.

Элета проглотила горький комок. Как и все вабоны, она слышала о том, что шеважа умудрились несколько дней назад спалить одну из застав, куда Ракли распорядился незамедлительно отправить подкрепление. Теперь она узнала, какая незавидная судьба постигла его храброе войско. И, судя по словам ее сына, это лишь начало.

– Ты так просто об этом говоришь… – пробормотала она. – Ты хоть понимаешь, о ком ты говоришь «илюли»? Они же твои братья. Одумайся!

– И они убивают моих братьев! – поднял мозолистую ладонь Гури, как щитом встречая праведное негодование матери. – На чьей стороне я должен быть? Они убили моего отца. Они нападают на наши стойбища и точно также убивают наших женщин и детей. Ты о них говоришь, мама?

Элета схватилась за голову и тихо застонала. Нет выхода. Нет правых. Нет виноватых. Война объявлена всем и вся. Война, в которой для нее самой есть только проигравшие. Она уже потеряла мужа. Теперь вот-вот потеряет сына. Если сын чудом останется жив, это будет означать, что погибли те, кого она с детства считала своей семьей: потомки Тангая, Овина и Кентигерна, о которых ей недавно рассказывал Тэрл. Тэрл, который сейчас спит в своем тереме и лишь догадывается об уготованной всем им участи. Она же знает про нее наверняка. Она обязана предупредить его и остальных. И как можно скорее.

Элета поднялась из-за стола. Гури опасливо покосился на нее. На его густой бороде белели молочные капли.

– Ты куда?

– Ты же сам сказал, что я должна бежать.

Он открыл было рот, вероятно, чтобы возразить, но его прервал лай соседской собаки.

– Сюда идут, – шепнула Элета. – Прячься!

О том, что у нее когда-то был слуга-шеважа кое-кто из односельчан еще помнил. О том, что с ним она прижила сына, не знал никто. И сейчас было далеко не лучшее время открывать правду.

Гури, не долго думая, юркнул обратно под тряпичный тюк. Не успел он как следует замаскироваться, в дверь постучали. Стук был настойчивым и не оставлявшим сомнений: незваный гость прекрасно осведомлен о том, что хозяйка дома.

– Кто? – на всякий случай крикнула Элета.

Стук повторился – нетерпеливый и упрямый.

У нее екнуло сердце: добрые соседи так не стучат. Правда, лесные дикари тоже едва ли стали бы утруждать себя стуком. Была еще одна догадка, но проверить ее было нельзя, не открыв.

Во входной двери, кроме щелей, имелась специальная прорезь, позволявшая увидеть, кто стоит по ту сторону. Если только этот «кто-то» не прячется на корточках.

Элета отдернула домотканую занавеску и приникла к щели. Непростительная поспешность, которая могла бы стоить ей жизни и уж во всяком случае зрения, окажись на месте мокнущего под дождем Струна коварный враг.

– Элета, это я, отвори, разговор есть, – сказал он, заметив в прорези не моргающие глаза целительницы.

– Если ты по делу, то что молчишь и не отзываешься?

Настороженный взгляд исчез. Звякнула щеколда запора, и дверь приоткрылась.

Следом за Струном, чуть ли не оттолкнув его плечом, в избу вошел Фейли, до сих пор прятавшийся под окном.

– Где? – с порога начал он, наступая на оробевшую от неожиданности женщину.

Струн невольно поморщился. Ему стало неприятно оттого, что пришлый человек, пусть даже такой знаменитый, каким был в его глазах Фейли, не проявляет ни малейшего пиетета перед положением и возрастом целительницы. Сам он никогда в жизни не посмел бы врываться без спроса в ее дом и сразу припирать к стенке, чуть не хватая за грудки, даже если бы знал наверняка, что она прячет у себя врага. Когда Фейли незадолго до этого примчался к ним в терем и, угрожая разбудить только что задремавшего Тэрла, принялся звать Струна наведаться в дом Элеты, тот сперва решил, что его разыгрывают. Фейли стоял на своем: он видел шеважа, настоящего, рыжеволосого, правда, легко вооруженного, который проник в избу их уважаемой целительницы и подозрительно не торопится уходить даже после ее возвращения. Он хотел ее предупредить, когда заговорил с ней на улице, однако передумал, и теперь только прочнее утверждался во мнении, что она и шеважа действуют заодно: в противном случае дикарь, прикончив ее, давно двинулся бы дальше или сбежал с награбленным обратно в лес. Значит, он убил ее и чего-то дожидается, вслух решил тогда Струн, но Фейли убедил его оставить на время дежурство в изголовье Тэрла и проверить все самим. Фейли первым подкрался к избе целительницы и некоторое время наблюдал за происходящим внутри через маленькое окошко. Наконец, он подал условный сигнал Струну, и тот направился к двери. Он тоже старался не слишком шуметь, однако при его приближении соседская собака, совершенно не учуявшая до того Фейли, все же встревожилась и забрехала. Последовавший за стуком вопрос «Кто?», произнесенный явно живой и лишь слегка взволнованной женщиной, окончательно поверг Струна в смятение. Сейчас он смотрел мимо нее, на веселое пламя очага и стол с остатками скромной трапезы, и не знал, что говорить и куда кидаться. В избе все было как будто тихо и мирно. Какое счастье, что они ошиблись!