Ворота заставы представляли собой подобие хижины, поднятой на высоту стен. Бойницы здесь были такими же узкими, как и везде, но располагались чаще и позволяли простреливать не только всю видимую опушку леса, но и ров с подъемным мостом. В отличие от того моста, путь через который вел на холм с главной башней и который поднимался обычным способом – веревками с тяжелым противовесом, тут опытные строители проявили недюжинную смекалку и сделали конструкцию, практически неуязвимую снаружи. Когда впервые было принято решение окружить заставу рвом и выкорчевать все близстоящие деревья, мост возвели по образу и подобию большого моста в фамильном замке Ракли. Но тогда строители не учли одно немаловажное различие: в замке все подъемные механизмы крепились калеными железными цепями, а лесная застава была ограничена в материалах. Использование прочных, но обыкновенных веревок привело к беде. Веревки со временем перетерлись, и в самый неподходящий мост рухнул, открыв путь обрадованным столь неожиданным подарком дикарям, которые как раз шли на приступ. Потом на заставе поговаривали, что на самом деле момент, напротив, был даже слишком подходящим – правда, не для эльгяр, – чтобы оказаться случайностью, но в предательстве так никого и не заподозрили. Зато мост с тех пор переделали основательно. Под воротами со стороны заставы была прорыта глубокая прямоугольная яма. Середина моста лежала ровно на краю обращенного ко рву края и крепилась к земле и боковинам ворот специальными шарнирами. Тот конец моста, что смотрел внутрь заставы, по-прежнему удерживался веревками, только теперь при их обрыве происходило обратное действие: вместо того, чтобы поднятый мост безвольно падал на ров и открывал дорогу нападавшим, опущенный мост под тяжестью противовеса, тянувшего внутренний конец в глубь ямы, устремлялся ввысь и становился непреодолимым щитом. Это простое решение настолько приглянулось на других заставах, что до Дайлета доходили слухи о чуть ли не повсеместной перестройке укреплений.

Пол в надвратной хижине был сложен из неплотно прилегающих друг к другу досок, благодаря чему находившиеся в ней воины могли наблюдать за тем, что происходит внизу, а при необходимости – лить на головы штурмующих кипяток или горячую смолу.

Сейчас здесь сидело четверо эльгяр, среди которых выделялся невысокого роста, но широкий в плечах и коренастый воин зим тридцати, облаченный в бурый камзол из дубленой шкуры ягненка, усиленный в наиболее уязвимых местах кольчугой, и зеленые гамаши, перевязанные крест-накрест кожаными ремнями, составлявшими часть легкой кожаной обуви на подбитой войлоком подошве. Рыжую шевелюру воина, из-за которой он еще в детстве получил прозвище «шеважа», украшала зеленая шапочка в виде колпака: на боевом дежурстве поверх нее следовало надевать шлем, однако день снова обещал быть жарким, так что даже Дайлет смотрел на это отступление от правил сквозь пальцы. Тем более что зеленый колпак живо напоминал ему о дочери, собственноручно его сшившей. Ибо носивший его рыжий воин и был Хидом.

Остальные стражники выглядели значительно старше своего напарника и походили друг на друга безупречностью доспехов: кругловерхий шлем с кольчужной пелериной, пластиночный панцирь, надежно закрывавший весь торс, ниже пояса – кольчужный передник, доходящий до середины подола длинной, как женское платье, рубахи, из-под которой выглядывали мыски таких же, как у Хида, кожаных ботинок. Эти воины немало повидали на своем веку и предпочитали томиться в латах, но зато быть готовыми в любой момент оказаться под стрелами нежданного противника. Вот с кого Хиду не мешало бы брать пример, подумал Дайлет, а вслух сказал:

– Локлан забрал чужеземца к себе. Настроение Граки от этого только ухудшилось. Ругается, что мы тут по зайцам стреляем. Как будто может предложить цель получше.

При упоминании зайца Хид самодовольно улыбнулся, а один из стражников заметил:

– Теперь всем хочется быть поближе к парню, который раздобыл доспехи Дули. Пусть даже никто не знает толком, откуда он взялся и на каком языке говорит.

– Мне показалось, Локлан с ним разговаривает, – возразил другой стражник. – Да и вчера у костра, когда его кормили, он мычал чего-то такое, довольно понятное. Типа «Я торговец, и зовут меня Вил». Все слышали.

– Нынче главное – кто услышит его историю находки места гибели Дули на Мертвом Болоте, – снова заговорил Дайлет. – Вы заметили, как ловко Локлан оттеснил Шигана?

– А при чем тут Шиган? – снова взял слово Хид. – Его дело – проповедовать культ Кедика.

– Проповедники все заодно, – согласился с Дайлетом молчавший до сих пор стражник по имени Саннак. Он устало снял шлем, и всем стало видно, что его шапочка промокла от пота. – Интересно, у него ли сейчас принесенные чужестранцем трофеи?

– Или у Граки? – предположил Дайлет.

– Или уже у Локлана, – утвердительным тоном добавил Саннак. – Лишь бы им теперь не перегрызться, кому везти их в замок. Вы не помните рассказа о том, что случилось, когда один рыбак выловил в Бехеме лоскуток знамени Адана?

Адан был героем преданий, не менее знаменитых, чем предания о Дули, хотя совершал он свои подвиги раньше последнего зим на сто. История, о которой говорил сейчас Саннак, произошла тоже достаточно давно, чтобы стать легендой, однако передавалась она из уст в уста народной молвой. Проповедники о ней умалчивали. Вероятно, потому, что она могла бы стать примером человеческой алчности, свойственной даже тем, кому надлежало заботиться о чистоте совести других. Хид признался, что не слышал этой истории. Специально для него Санник, поглядывая на Дайлета, вкратце объяснил:

– Рыбак, нашедший знамя Адана, погибшего, как ты знаешь, при попытке перехода через Бехему, так обрадовался своей находке, что поспешил доставить ее прямиком в замок. На свою беду он совершенно забыл, что должен по традиции первым делом поставить в известность одного из проповедников. О том, что он нашел в реке, знал только его сын. Так вот, оставив сына за старшего, рыбак направляется в замок и первым, кого он там встречает, оказывается проповедник культа одного из героев, сегодня позабытого. По-видимому, позабытого не зря, потому что проповедник, вопреки Закону, искал славу себе, а не тому, кого избрал своим кумиром. Как бы то ни было, рыбака никто больше не видел, а лоскуток знамени выставлялся потом на всеобщее обозрение как реликвия, найденная проповедником Адана. А вовсе не пропавшим рыбаком. Проповедник же забытого героя доживал свои годы в достатке и процветании. Говорят, его могила до сих пор существует и приносит доход потомкам.

– Откуда нам знать, что сын того рыбака не соврал? – сказал Хид.

– Но отец-то его пропал!

Воцарилась тишина. До слуха воинов долетела перекличка птиц в залитом жарким солнцем лесу. Человеку неопытному могло бы даже показаться, что это вовсе не птицы, а прячущиеся за деревьями шеважа подают друг другу сигналы перед началом штурма.

Сейчас уже никто доподлинно не знал, каким образом в лесах на всем протяжении Пограничья появились первые шеважа. На этот счет у вабонов бытовало несколько мнений. Сторонники первого, коих было меньшинство, полагали, что шеважа, или «дикари», в незапамятные времена пришли из-за Мертвого Болота и заняли лес чуть ли не раньше, чем здесь обосновались вабоны. По этой гипотезе получалось, что шеважа имели больше прав на здешние земли, и в роли захватчиков, следовательно, выступали не они, а сами вабоны. Гипотеза эта имела, по меньшей мере, два уязвимых места, на которые всегда обращали внимание ее многочисленные критики: во-первых, она не отвечала на вопрос, откуда же тогда пришли вабоны, если только они не испокон веков жили здесь, вдоль Пограничья, в долине реки Бехемы, и, во-вторых, почему шеважа настолько отставали от вабонов в своем государственном развитии, оставаясь все это время довольно разрозненными племенами, обладающими, к тому же, только самым примитивным оружием.

Сторонники второго мнения соглашались на определенный компромисс. Они допускали, что шеважа могли прийти из-за Мертвого Болота, но считали, что произошло это относительно недавно, зим за триста до описываемых событий, когда летописцы впервые стали отмечать в своих записях кровавые стычки с полудикими обитателями лесов Пограничья. Веривших в правоту этой гипотезы среди вабонов было большинство.

Наконец, еще одно мнение, разделяемое из-за своей смелости немногими, сводилось к тому, что шеважа и вабоны суть один и тот же народ, в какой-то момент истории разделившийся на собственно вабонов, то есть цивилизованных воинов, живущих по определенным законом чести и веры в героев прошлого, и изгоев, ставших таковыми в силу допущенных ими прегрешений и безверья. И если с тех пор развитие вабонов шло по восходящей – они совершенствовали оружие, научились строить из камня и укреплять свои здания, развивали торговлю, – то прячущиеся по лесам шеважа день ото дня только и делали что дичали.

Никто доподлинно не знал ни сколько их, ни даже где именно они обитают. Ходили слухи, что в лесу полным-полно укромных пещер, где могут таиться сотни, если не тысячи шеважа. Лазутчики то и дело докладывали, что обнаружили очередной лесной лагерь, состоящий из нескольких примитивных хижин и кострища, но как всегда пустой. Поговаривали также, что шеважа вообще живут на деревьях, приводя в доказательство находки больших гнезд правильной формы и узких мостков, сплетенных из лиан и веток, которыми эти гнезда соединялись.

Количество шеважа тоже всегда называлось разное. До наступившего в последнее время относительного затишья их отряды, нападавшие на заставы вабонов, исчислялись от нескольких десятков – когда весь штурм сводился к более или менее успешному обстрелу эльгяр из-за ближайших деревьев – до нескольких сотен – и тогда исход сражения решали прочность стен и слаженность действий защитников. Не только летописи, но и старики рассказывали, что в былые времена шеважа могли собраться в многотысячную армию и нанести сокрушительный урон двум-трем заставам подряд, разметая их буквально в щепки и уничтожая всех и вся на своем пути. Эти рассказы порождали среди вабонов – особенно женщин и детей – не только страхи, что подобное может в любой момент повториться, но и предположения, будто на самом деле шеважа есть ничто иное, как кочующая по Пограничью одна большая армия, поделенная на отряды, не имеющая постоянного пристанища и потому неуловимая и неистребимая.

В основе же всех этих разночтений и недомолвок было то простое обстоятельство, что никому их ныне живущих вабонов не доводилось пересекать Мертвое Болото и никто не представлял, что находится за ним. Если оно вообще где-то заканчивалось.

Нельзя сказать, чтобы вабоны никогда не интересовались окружавшими их землями, а тем более Пограничьем, от которого во многом зависело само их существование. Во все времена находились смельчаки, которые с риском для жизни отправлялись вдоль берега бескрайней Бехемы то вниз, то вверх по течению, однако, если и возвращались, то возвращались ни с чем. О том, чтобы переправиться на противоположный берег, они могли только мечтать, понятия не имея, как это сделать. И дело тут было не только в том, что Бехема нигде не сужалась больше, чем на три полета стрелы. Легенды рассказывали, что были попытки преодолеть это расстояние верхом на бревне, но все они заканчивались тем, что бревно попадало в стремнину, и бездыханное, чаще всего, тело обнаруживали вдали от того места, где очередной безумец начинал свой последний путь.

Таким образом, вабоны оказывались буквально запертыми на плодородных землях между рекой и Мертвым Болотом, вынужденные делить с шеважа лес, такой же непреодолимый и бесконечный, как Бехема. Со временем жажда поиска новых земель прошла, многие из отважных первопроходцев вошли в летописи Культа Героев, еще больше имен было позабыто, и теперь вабоны предпочитали не помышлять о том, чтобы отправляться в новые странствия. Они научились избегать того, что не имело смысла. Главный же смысл их теперешнего существования заключался в стремлении обезопасить жизнь своих семей и уничтожении непрошенных соседей – шеважа.

– Клянусь отцом, с появлением этого чужеземца нашему покою пришел конец, – первым прервал молчание Хид. – И не только нашему, если Локлан действительно доставит его в Тронную Залу, и Ракли почтит его беседой при всем дворе. Обязательно найдутся умники, которым захочется вспомнить былые подвиги Героев и отправиться за тридевять земель искать новые земли и новых врагов. Как будто им не хватает лесных дикарей!

Дайлет промолчал, ожидая, что по этому поводу скажут остальные. Сам же он был приятно удивлен проницательностью своего всегда такого немногословного зятя. Хид словно читал его собственные невеселые мысли.

– Уж не намерен ли ты им помешать? – усмехнулся Саннак, водружая шлем обратно на мокрую шапочку. – Если бы Гейвен не был так глуп, он догадался бы сам допросить этого человека, а не тащить его к Граки. Тогда еще было бы время что-нибудь предпринять. А теперь молва будет бежать впереди них, и дураком окажется тот, кто попытается ей воспрепятствовать.

Стражники согласно закивали, не замечая сердитых взглядов, которыми обменялись Хид и Дайлет. Никому не хотелось новых треволнений для своих чад и домочадцев, но еще меньше – попадать в число неугодных Локлану и его царствующему отцу. При всей своей справедливости Ракли был строг и не допускал, чтобы ему перечили или мешали. Всем был памятен случай, когда младшего брата Локлана, Ломма, заподозрили в заговоре против наследника, и Ракли, вникнув в суть предложенных на его суд доказательств, распорядился казнить сына. Мальчишке было всего четырнадцать. С тех пор мнения о правителе вабонов разделились: большинство придворных упрекали его – разумеется, про себя – в немилосердии и гордыне, тогда как люди простые приветствовали поступок своего правителя, не пожелавшего отступать от буквы закона даже ради самого близкого и любимого существа. Кое-кто, правда, называл это решение поспешным и опрометчивым, а Ракли – наивным и близоруким, поскольку они склонны были видеть в произошедшем коварный замысел Локлана, удалившего таким образом единственную возможную помеху на собственном пути к престолу.