Однажды он на собственном опыте узнал, что означает тот самый покой, о котором говорил отец. Неподалеку от таверны находилась лавка медоноса, с сыном которого Хейзит был в приятельских отношениях. В один вовсе не прекрасный вечер, когда мальчишки беспечно играли в садике перед домом, через изгородь перелезла ватага незнакомых им подростков и учинила настоящий погром расположенным здесь же ульям. Пчелы взбесились и стали набрасываться на всех и вся. Хейзиту чудом удалось избежать их укусов, равно как и палок зверских молодчиков, сбежавших так же внезапно, как и появившихся. Гверна еще два дня не позволяла ему выходить на улицу, а Хокан только сжимал кулаки и сокрушался, что был в это время на стройке и не мог разобраться с нахалами. На вопрос испуганного сына, а не нагрянут ли они, как пчелы, и к ним в таверну, отец покачал головой и ответил загадкой:

– Мы еще ни разу не выпроваживали Токи с пустыми руками.

Связи между сборщиком гафола и нападением на пасеку, кроме него, никто тогда вслух не высказал, однако Хейзит со свойственной ему внимательностью не пропустил этого замечания мимо ушей. Со временем он сам стал догадываться о том, что уклонение от постоянных выплат в пользу замка – «на нужды застав Пограничья» – чревато крупными неприятностями. Кислый Токи всегда был вежлив и никогда не угрожал. Однако Хейзит слишком хорошо помнил еще один случай, когда им с приятелями стоило зазеваться в яблоневом саду Сварливого Брыса, и их тут же сцапали выросшие словно из-под земли вооруженные мерги. Родители, получившие своего сорванца из их в полном смысле слова железных рук, устроили Хейзиту показательную трепку, а он между тем сделал собственный вывод: видать, одноногий мельник исправно платит установленный ему Казначеем гафол.

Поскольку размер гафола, однажды назначенный, мог не изменяться на протяжении многих зим и не зависел от прибылей плательщика, хуже всего приходилось вабонам в неурожайные сезоны, когда цены на продукты взлетали до небес по причине очень скудного предложения этих самых продуктов на рынке, а чтобы все-таки платить за них, все остальные торговцы и ремесленники делали со своими расценками то же самое. Гафол же каким был, таким и оставался. Кислый Токи уклончиво отвечал, что, мол, по его прогнозам следующее лето обещало быть урожайным, и Гверне остается лишь дождаться его прихода. Ему было легко говорить, а все содержатели таверн, трактиров и пивных оказывались зажатыми между двух огней. Дорожало их сырье, так что для сохранения хотя бы маломальских прибылей приходилось поднимать цены для посетителей. Посетителями же являлись не менее скованные в средствах вабоны, поток которых в эти столь любимые ими в обычное время заведения заметно иссякал. Чтобы окончательно не остаться на бобах, Гверна изыскивала всяческие возможности цены снижать. Не в ущерб качеству еды, конечно, но за счет введения дешевых блюд и пива попроще. В ход шли всякие заготовки с прошлых зим, вяленое мясо да высушенные фрукты. В итоге многое приходилось продавать чуть ли не по себестоимости, а с появлением Кислого Токи прибыль превращалась в убыль.

Неплохо сводили концы с концами лишь те из знакомых Хейзита, кому удавалось совмещать под одной крышей несколько источников прибыли. Особенно, если Казначей знал только об одном из них. К примеру, тот же Бром, то есть Сварливый Брыс, если верить рассказам Дита, подрабатывал тем, что установил на своей мельнице специальные сита, через которые процеживалась замутненная мельничными лопастями вода и в которых нет-нет, да и застревал какой-нибудь драгоценный камешек, а то и золотой песок. Впоследствии все это так или иначе оказывалось в руках ювелиров, тогда как для замка Сварливый Брыс оставался законопослушным мельником. Дит предполагал, что тамошний ана’хабан, отвечающий за сбор гафола с обитателей обводного канала, осведомлен об этих хитростях, но либо жалеет Брома, что вряд ли, либо участвует в доле, что более правдоподобно, хотя и недоказуемо. Странно, думал Хейзит, почему Дит так уверен в том, будто мельник не отдает двойной гафол? А если, действительно, уверен, почему не донесет на него? Сам Хейзит не донес бы ни на кого, даже если бы знал, но Дит – другое дело. Он такой правильный, такой честный, всегда возвращает Гверне все до последнего силфура, чтит порядки Вайла’туна и не чурается сплетен!

Как подмастерье Хейзит пока не платил ничего, хотя и готовил себя к работе вне родительской таверны. Деньги, которые он получил накануне недавней поездки в Пограничье, не облагались гафолом, поскольку считались потраченными на благо замка. Если же теперь, вернувшись не только с позором и сомнениями, но и с интересными идеями, Хейзит возьмется за производство лиг’бурнов, ему надлежит проявить сознательность и самому направить Казначею грамоту с просьбой учесть его в обходном списке Кислого Токи, то есть, разумеется, просто Токи или даже уважаемого фра’нимана Токи. Когда грамота вернется обратно, в ней будет прописана сумма, которую ему придется вручать Кислому Токи через каждые десять дней. Обидно, а что делать? Не отбиваться же потом лиг’бурнами от шайки невесть кем подосланных подростков.

Сам того не замечая, Хейзит вновь приближался к дому Харлина. Делать этого явно не стоило. Хотя бы сегодня ночью. Если ищейки замка, кем бы они ни были, уверены в том, что ему известно местопребывание Фейли, они без сомнений устроили за ним слежку и теперь прячутся где-нибудь в тени соседних переулков, наблюдая за каждым его шагом.

Это надо же было додуматься подозревать Фейли в заговоре с шеважа! Ни одному здравомыслящему вабону подобная мысль не придет даже в голову. Зачем? Чтобы их руками отомстить Ракли? Но так не мстят: гибнут ни в чем не повинные воины, а Ракли далеко и, похоже, вовсе не спешит собственными глазами увидеть место первого за много зим крупного поражения. Есть о чём задуматься. Только чем мог на самом деле провиниться Фейли? Почему Ракли не предпринимал никаких попыток схватить его, когда тот верой и правдой служил народу вабонов на заставе Граки, и почему вспомнил о нем теперь? Потому, что раньше он не вызывал подозрений? Но тогда, простите, и Фокдан, и сам Хейзит должны заслуживать подозрения не меньше его. Их всех можно назвать «беглецами». Однако Ракли не тронул их. Правда, сегодня нет, а завтра – кто знает?

Хейзит не помнил, чтобы ему когда-либо приходилось слышать о том, что замок устраивает охоту за неугодными ему жителями Вайла’туна. Начать, конечно, никогда не поздно. И Фейли, по сути, не худший выбор. Он дружен с бывшим главным писарем, а тот, похоже, знает слишком много того, о чем ему знать не следовало. И потому опасен. Однако с Харлином опять-таки до сих пор ничего не сделали, хоть он, судя по всему, и боится каждого шороха. Нет, что-то во всей этой истории с заговором и шеважа определенно не сходится. Как там говорил Фейли? Все взаимосвязано?

Нагулявшись и надышавшись свежим воздухом, Хейзит уже собрался было повернуть домой, когда сначала услышал крики, а потом увидел над крышами домов яркие всполохи. Не будь той страшной ночи на заставе, он бы принял их за всполохи вечерних зарниц или на худой конец за вспышки праздничных огней, которыми обычно возвещают о начале представления уличные музыканты. Но сейчас Хейзит сразу понял: в Вайла’туне пожар.

Внезапно нахлынувший ужас погнал его домой, в таверну, к ни о чем не подозревавшим сестре и матери, однако отчаянное любопытство одержало верх над здравым смыслом, и он, застыв на мгновение в нерешительности, стремглав бросился туда, откуда доносились все усиливавшиеся крики.

Вскоре он уже был в толпе спешащих в одном направлении людей.

Он даже удивился тому, сколько их может оказаться на улице в столь позднее время. По вечерам Малый Вайла’тун обычно почти вымирал: вабоны постарше или обремененные семьей оставались дома, а те, что посвободнее отправлялись в соседние трактиры и таверны скоротать время за кружкой-другой пива и обменяться мнениями по поводу произошедшего за день. Сейчас у Хейзита возникло ощущение, что сюда сбежались чуть ли не все жители. Поскольку существовало выражение «бояться больше огня», понятно, что самого огня здесь боялись куда сильнее.

Кто-то сунул ему в руки ведро с водой. В спешке он расплескал половину, а потом долго не мог пробиться к столбу огня из-за обступившей его плотной толпы, пока ни сообразил, что ведро нужно просто передать по цепочке дальше.

Снова схватил ведро.

Снова передал.

Обратно вернулось пустое ведро.

– Быстрее! – кричали впереди.

– Не лейте в огонь! Лейте на дома! – кричали сзади.

Приток полных ведер иссяк.

Гомон толпы заглушался треском пламени.

Хейзиту захотелось зажмуриться и закрыть уши, настолько явственно он вспомнил свои ощущения тогда, в лесу, у подножья охваченной пламенем башни, которая грозила вот-вот обрушиться ему на голову.

Единственная разница заключалась в том, что на заставе постройки стояли достаточно далеко друг от друга, а здесь даже при слабом ветре огонь грозил в любой момент перекинуться на соседнюю крышу. И пусть сейчас завывания огненной стихии и крики людей не перекрывало пение разящих насмерть стрел, Хейзита с новой силой охватило желание развернуться и без оглядки кинуться прочь.

Остановило его только то, что он, несмотря на скопление народа, узнал это место: погребальный костер пылал над останками дома Харлина.

Это открытие настолько поразило Хейзита, что он сначала не поверил своим глазам. Совсем недавно он был здесь, разговаривал с писарем и его тайным гостем, вместе с ними ел принесенные из дома пироги, слушал удивительную историю свитков – и вот все это полыхает оранжевой гривой всклокоченных огненных волос.

В происходящем был какой-то смысл, однако Хейзит не улавливал его.

Почему никто больше не тушит дом?

Почему толпа отхлынула от огненного столба и делает вид, будто вовсе не замечает его?

А, понятно! Теперь вода из ведер с шипением выплескивается на стены ближайших построек, не позволяя им заняться от тянущихся к ним языков неутолимого пламени. Вон в толпе мелькают знакомые лица. Растрепанная Эльха, не замечая, что на ней почти нет одежды, мечется между костром и своим домом с мокрыми простынями, которые уже начинают дымиться от жара. Ее плачущих муж, вместо того, чтобы помогать ей, горестно заламывает руки и умоляет соседей спасти его жилище. Кто-то окатывает его с головы до ног водой и бежит дальше, к расположенному тут же колодцу, возле которого толпятся люди с пустыми ведрами, а Дит и еще несколько добровольцев с остервенением вращают рукоятку подъемного механизма.

– Не стой на дороге! – орет ему в ухо здоровенный детина, похожий на Исли, и чуть не сбивает с ног длинной жердью.

Вот уже одна за другой жерди возносятся над пожаром и начинают монотонно подниматься и опускаться, с грохотом руша обугленные балки перекрытий.

– Искры! Прекратите! Они нас спалят! – раздается истошный визг, но удары жердей только убыстряются, а мириады огненных жучков взлетают к черному небу и кружат там в поисках новой добычи.

Между тем, жерди возымели свое действие: пламя опало вместе с обрушившимися стенами, жар поубавился, опасность распространения огня прошла. Толпа с ведрами снова переключилась на единственный пострадавших дом. Не просто пострадавший, а почти стертый огнем с лица земли.

Толпа на глазах редела. Крики постепенно стихли, уступив место возбужденному гулу. Опасность миновала, и люди наконец-то смогли задуматься о том, что же произошло.

– Чей это был дом?

– А ты не знаешь разве? Писаря.

– Писаря?

– Харлина Шепелявого.

– Да будет милостива к нему Квалу! Как же это случилось?

– Не знаю. Я уже собирался спать, когда услышал крики.

– Посмотрите на эту Эльху! Она и здесь не упускает времени, чтобы продемонстрировать свои прелести.

– Отчего произошел пожар?

– Скорее всего, старый Харлин сам его устроил. Он постоянно по ночам лучину жег.

– За что и поплатился.

– Зря вы так. Хороший был человек. Мухи не обидит.

– Я ему до сих пор за два свитка должен.

– Считай, что уже не должен.

– Да брось ты! Может, все еще обойдется.

– Эй, никто Харлина не видел?

– Нет.

– А я видел, как от его дома кто-то с факелом горящим убегал перед пожаром.

– Хочешь сказать, его подпалили?

– Да брехня все это! Кому старый писарь сдался?

– А раз видел, чего ж не поймал?

– Не слушайте вы его! Какой дурак специально дом поджигать будет?

– А враги у него были?

– Был. Один. Старость.

– А я вот вам что скажу. Если и был поджигатель, то, знать, не из наших мест.

– Ну и хватил! Это почему ж так?

– Да у нас любой знает, чем один пожар может обернуться. Смотри, как всем миром навалились и затушили в конце концов. Потому что иначе все полыхнуло бы. Нет, свой поджигать бы не стал.

– Шеважа!

– Что?!

– Где?!

– Откуда им тут взяться?

– А мне почем знать? Только кто еще мог такое устроить?

– А ты не слышал, как они целую заставу намедни спалили?

– То застава в лесу, а то дом посреди Вайла’туна. Отсюда и до замка рукой подать.

– Вот и я про то же.

– Про что?

– Да не про что. Иди лучше спать.

Хейзит слушал эти обрывки разговоров, а сам судорожно пытался понять, что же могло случиться в самом деле. Поискал в толпе Дита. Может быть, он знает?

Возле колодца остались лишь наиболее упорные. Медленно накручивалась на бревно железная цепь с плескающимся ведром. Чьи-то руки выхватывали его из колодца и опорожняли в другое, которое передавалось по рукам дальше и выливалось одним последним взмахом на жертвенный костер.

Еще одна ночь потеряна, подумал Хейзит. Сейчас он не мог просто взять и уйти отсюда, не дождавшись возможности побродить по пепелищу и удостовериться в том, что вместе с Харлином погибло все его достояние, заваленное грудой углей в подвале. Если так оно и окажется, что ж, увы, тайну замка и владеющего им рода постигнет предписанная ей судьбой участь: сгореть в пожаре. Если же нет, тогда он тем более хотел бы попасть в подвал первым, чтобы вынести оттуда драгоценные рукописи. Ведь неизвестно, кому они могут достаться, и что будет, если заключенная в них правда в прямом смысле слова выйдет наружу.