Когда, наконец, впереди и чуть правее она заметила за деревьями нечто вроде оранжевого зарева, ей почему-то сделалось страшно. Сейчас она окажется в лагере дикарей, которые с незапамятных зим были врагами её народа и причиной многих поступков, становившихся со временем традициями. Сегодня она знала, что когда-то они были частью вабонов, но по чьей-то недоброй воле превратились в изгоев и теперь всячески оправдывали своё утвердившееся положение. Никто не пытался вернуть их обратно, да они и сами едва ли помнили те времена, когда в Вайла’туне можно было повстречать рыжих соплеменников и пожелать им доброго утра или спокойной ночи. Зарево означало «костры». Костры означали «огонь». Дикари завладели его секретом, воспрянули, говорят, духом, забыли многие страхи и теперь мыслят расквитаться с вабонами за долгое унижение. Какую во всём этом Гури уготовал роль ей и Бокинфалу? Заложников? Вероятно, в лучшем случае. Вряд ли он стал бы возиться с ними, если бы не отличал от тех, с кем, не задумываясь, расправился на задворках поместья Томлина. Но было и другое объяснение: они не заложники, а пленники, которых будут допрашивать и мучить, чтобы получить какие-нибудь важные сведения о том, о чём она не имеет ни малейшего представления. Кто знает наверняка, на что способны дикари? бабушка их всегда очень боялась. Только виду не показывала и на словах иногда даже жалела.

Бокинфала, качавшегося в носилках, донимали похожие мысли. Из головы у него не шла встреча с тем узкоглазым незнакомцем, которого он невольно натравил на Меген’тор, где ему обязательно повстречаются Рэй и остальные ребята. Перед незнакомцем его совесть была совершенно чиста, а вот за собратьев по оружию он теперь сильно переживал. Потому что, несмотря на стрелу в ноге, прекрасно видел, на что этот узкоглазый способен. Причём с одной только палкой. Если бы Ротрам заполучил такого бойца в своё распоряжение, с остальными он мог бы легко рассчитаться и попрощаться за ненадобностью. В поисках какой-то карты он будет сметать всё на своём пути, пока не отыщет её или не схлопочет стрелу в спину. Если он догадается первым делом спуститься в подземелье, быть может, ребята Рэя вернутся к Ротраму без потерь. Если же они повстречаются где-нибудь на винтовой лестнице башни… лучше об исходе не думать. Хотя, почему, собственно, они обязательно должны набрасываться друг на друга? Узкоглазый наверняка хитёр и постарается не привлекать к себе лишнего внимания. Тем более что сейчас, когда замок потерял сразу несколько столь важных личностей, там должна твориться полная неразбериха с тем, кто главный, кого нужно слушать и слушаться, кто свой, кто чужой, и куда всё это дружно катится. Если им с Пенни суждено туда вернуться, кто знает, что и кого они там застанут? Мерзкая сова Йедда, будем надеяться, сгинула, прихватив с собой своего губошлёпа Кадмона и его подлую девицу Анору. В замке за главного остался Скелли. И всё? Бокинфал мог, конечно, просто не знать об остальных, но по рассказам Пенни и собственным наблюдениям получалось, что больше никто на право восседать в тронной зале не претендовал. Есть, правда, военачальник Тиван, есть отец этой самой Аноры Скирлох, есть даже разжалованный при всех сын Демвера Железного Гийс, однако едва ли кто станет им потакать, особенно когда все только и думают, что о себе и собственном спасении. Причём для кого-нибудь оно может быть связано не столько с именами прежних эделей, сколько с новыми, включая самих захватчиков. Если это разноцветное воинство состоит не из дураков, они должны смекнуть, что открытое нападение хоть и принесёт победу и захват замка, гораздо менее выгодно, нежели вторжение тихое и незаметное, под видом, скажем, избавителей от прежних невзгод. Зачем убивать ни в чём не повинных мирных людей, которые могут обозлиться и из испуганных матерей и отцов семейств превратиться в отчаянных сорвиголов? Они падут в неравном бою, но успеют наломать кровавых дров. А если будут действовать заодно, кто знает, быть может, им улыбнётся удача, и для недальновидных великанов этот штурм окажется последним. По крайней мере, для многих. Будь Бокинфал их командующим, он бы разом ввёл всё войско в Вайла’тун, но при этом настрого запретил пускать в ход оружие. Чтобы жители увидели одновременно мощь и доброту непрошеных гостей. Встать на их сторону не будет считаться предательством. Потому что переход не будет вызван страхом за свою жизнь. А выбор всегда есть у всех. Многие в Вайла’туне по-прежнему вспоминают добрым словом Ракли. И верят в то, что он жив. Кстати, вполне возможно. Тот пленник, что хохотал из-под пола в клетях, когда они пришли туда со Скелли устанавливать порядок, говорят, и есть Ракли. Только тронувшийся головой. Если его достать оттуда и отмыть, ещё неизвестно, чья возьмёт. Ведь говорят же также, что он сошёл с ума задолго до того, как бежал его сын и как его самого свергли бывшие сотоварищи. И ничего, правил. Чтобы всё это узнать, нужно совсем немногое – выжить. Дикари явно предназначили их с Пенни для какой-то цели, но только что это за цель?

Ждать развязки оставалось недолго. Бокинфал тоже заметил, что конец путешествия близок. Носилки задвигались быстрее. Он изловчился повернуться на бок и в разрезе шкур впереди увидел то же, что видела Пенни – оранжевое зарево между чёрными деревьями. Дикари вернулись домой.

Более необычного зрелища, чем предстало глазам Бокинфала, когда его уложили на снег и позволили сесть, он не встречал.

Просторная поляна была сплошь в весело потрескивающих кострах. Самый большой, посередине, походил размерами и нравом на жертвенный костёр у Томлина. Он гудел на ветру, щедро разбрасывая искры. Остальные, поменьше, обступали его со всех сторон, как волчья стая – кабана. От костров исходил какой-то особый жар, будто в них горели не простые дрова, а те, о качествах которых ведали только местные жители. Так ли это на самом деле, сказать было трудно. Бокинфал впервые подумал, что попал не просто к дикарям, а к настоящим хозяевам Пограничья, которые, в отличие от любого охотника или дровосека из Вайла’туна, знают тут всё и вся.

Как ни странно, вокруг костров никто не сидел. Огонь горел сам по себе.

Люди появились не сразу. Бокинфал увидел их приближающиеся тени по краям поляны. Воины с луками и копьями. Никаких женщин или детей. Они обступили Гури и о чём-то коротко с ним перемолвились. Потом подхватили главные носилки с одеждой и оружием, приняли у измождённых собратьев концы волокуш с телами родичей и потащили всё это куда-то обратно за костры. Только тогда раздались первые голоса, некоторые из них – женские. Голоса начали переговариваться. Кто-то вскрикнул. Кто-то зарыдал. Негромко. Крик больше не повторился. Плач затих.

Подошёл Гури с помощником. Помощник присел на корточки возле ног Бокинфала и принялся пальцами и ножом развязывать замёрзшие путы. Никто не счёл нужным что-либо говорить. Бокинфал поискал Пенни. Она оказалась стоящей поодаль, словно позабытая всеми и опирающаяся на сломанный лук. Одетая в некрасиво сшитые шкуры, висевшие на ней мешком. Не то, что та соблазнительная одежда, которую кто-то сорвал с неё для жертвоприношения. Сердце Бокинфала кольнула ревность. Одна надежда на то, что те, кто это с ней сделал, теперь лежат мёртвыми среди обгоревших балок поместья. И пусть так будет с каждым, кто захочет причинить ей зло!

– Теперь ты можешь идти, – сказал Гури.

Только встав на ноги, Бокинфал осознал, насколько замёрз от долгого лежания. Костры соблазнительно манили теплом, но помощник Гури ухватил его за локоть при первой же попытке двинуться им навстречу.

– За мной.

Невесть откуда возникшие воины взяли Бокинфала в кольцо и повели. У него оставались связанными руки, он мог бы изловчиться и обезоружить шедшего впереди с опрометчиво торчащим из-за пояса кинжалом, но рисковать не стал. Пенни за ним не поспеет. Значит, надо ждать, когда она окончательно восстановит силы, и лишь тогда использовать первый же подходящий случай. А ещё бы хорошо определить, в каком направлении находится Вайла’тун. О просеке, которую незадолго перед этим видела Пенни, он, разумеется, не догадывался.

Провожатые обошли костры справа, и только тогда стало понятно расположение их лагеря.

Дикарей не было на земле потому, что они все рассредоточились по деревьям, обступившим поляну. Кто сидел, кто стоял на толстых ветвях, наслаждаясь согревающим светом огня, старики и старухи возлежали на растянутых шкурах, дети запросто сновали по веткам или жались к матерям. Некоторые только сейчас, узнав о возвращении отряда, выходили из странного вида кожаных гнёзд-шатров и недоверчиво взирали сверху вниз на новоприбывших.

Гнёзда их напоминали плетёные ульи диких лесных пчёл, которые иногда приносили из Пограничья охотники и продавали на рыночной площади как удивительно прочные и красивые поделки. Какие-то гнёзда были подвешены на ветках всё равно что огромные мешки, другие – растянуты как крылья летучих мышей между сучьями, третьи возвышались почти настоящими полукруглыми шатрами на развилках особо толстых ветвей. Конструкции эти не отличались изяществом, но выглядели добротно сшитыми и прочными. Во всяком случае, снег на них не задерживался, а будь то подвешенное, натянутое или стоячее положение, оно нисколько не мешало этим странным людям выходить наружу и так же проворно скрываться внутри.

С земли на деревья вели сброшенные сверху верёвки, точнее, верёвочные лестницы. Бокинфал оценил простоту их конструкции: вдоль одной-единственной верёвки были навязаны петли, в которые поднимавшиеся или спускавшиеся, как всадники в стремена, продевали ступни. Лестница не успевала провернуться, как шеважа оказывались в нужном месте. Такие же верёвки висели кое-где и между сучьями. Поскольку и гнёзда были расположены на разной высоте от земли. На некоторых особенно могучих деревьях их насчитывалось по пять и более.

Они почти полностью обошли поляну до противоположного её края, когда Бокинфал, наконец, сообразил, куда именно их ведут.

Все нижние ветви огромного дуба, раскинувшегося позади костров, занимало впечатляющее гнездо, частично сшитое из шкур, частично сплетённое из гибких веток. Дом вождя, читалось в каждой детали этого сооружения и в каждом лице стоявшего здесь на страже воина. «Стоявшего на страже», конечно, было громко сказано. Дикарей тут собралось много, однако некоторые просто сидели на верках, свесив ноги, другие полулежали, удобно устроившись в рогатинах, третьи вовсе предпочитали непосредственную близость костров и сидели неподалёку от них на корточках, и лишь четвёртые изображали бдительность и стояли в довольно угрожающих позах с копьями и топорами в руках. Бокинфал заметил несколько арбалетов и парочку неплохих мечей, некогда принадлежавших вабонам. Дикари не имели своих кузнецов, не умели добывать и обрабатывать железо, а потому с удовольствием пользовались достижениями своих ненавистных соседей, оставляемыми в Пограничье после вынужденной смерти последних. То, что сегодня принесли Гури и остальные, будет прекрасным подарком вождю и соблазном для остальных также попытать счастья по незащищенным, как выясняется, окраинам Вайла’туна. Не нужно быть провидцем, чтобы представить скорую судьбу фолдитов и наименее дальновидных из эделей, которые в своё время, такое простое и безмятежное по нынешним меркам, избрали в качестве места для постройки жилья опушки леса.

Шедшая за Бокинфалом Пенни видела всё то же самое, но мыслями она была далеко. Пережив первый испуг от захлестнувших её новых запахов и неприветливых угрюмых лиц, она спасалась воспоминаниями о последнем разговоре с Ахимом, когда тот напророчил ей какой-то подвиг. Теперь она очень надеялась на то, что всемогущие предки позволят ей этот подвиг совершить, и что получится он прижизненным, а не посмертным.

В какой-то момент её обращённый вглубь себя взгляд прояснился, и она обнаружила, что во все глаза смотрит на высокого стройного мужчину, вышедшего из-за полога большого, самого большого шатра на раскидистом дубе, и в свою очередь с интересом разглядывающего пришельцев. Он не был особенно широкоплеч, как не был и худощав, обычный шеважа в обычной меховой одежде, но на Пенни он сразу произвёл просто умопомрачительное впечатление. Стоявший здесь же Бокинфал скукожился и отошёл на задний план её потрясённого воображения. У незнакомца были собранные в хвост на затылке рыжие волосы с проседью на висках, пронзительные глаза непонятного цвета, прямой, с выразительной горбинкой нос и показавшийся ей верхом чувственности рот, к которому она сразу же захотела прильнуть губами. Ничего подобного с ней никогда ещё не происходило. Всю дорогу она с такой женской теплотой думала о Бокинфале, что почти уверилась в любви к нему и в желании любыми способами его освободить из очередного плена. Она считала себя повинной в его нынешнем положении, хотя это было не так. Она размышляла, на какие ей придётся ради него пойти жертвы, чтобы в итоге они смогли благополучно вернуться если не в замок, то уж по крайней мере куда-нибудь поближе к бабушке. Она была готова почти на любое унижение ради этого. И вот выясняется, что его благородный облик тускнеет и неудержимо исчезает, сменяясь ничем внешне не примечательным лицом седеющего дикаря, о котором она ничего не знает, но почему-то хочет знать всё.

Провожатые остановили Бокинфала, положив руки на плечи и развернув к своему вождю. Ибо вышедший им навстречу воин и был Гелом, прежним предводителем клана Тикали, а ныне объединённых кланов, и сыном Немирда. Он указал двумя пальцами на Гури, приглашая того заговорить.

– Мы шли по следу Чарка и Жаги, который привёл нас к дому илюли. Илюли разожгли большой огонь и приносили двоих в жертву. Мы решили, что это они, и вмешались. Посмотри, он похож на Чарка. – Гури подошёл к Бокинфалу и поднял его лицо за подбородок. Вместе с ним была и вот эта девушка. – Он подтолкнул оробевшую Пенни вперёд. – У неё светлые волосы, не такие, как были у Жаги, но огонь горел ярко, она лежала, и нам казалось, что они цвета заката.

– Она и одета как Жага, – усмехнулся Гел.