Тиван махнул рукой на кучу доспехов, сваленных в углу.

– Хотите сказать, что вся эта груда была одета на двух наших гостей? Не знаю, как вы, а я бы с места под ней не сдвинулся. – Томлин приблизился к доспехам, пригляделся и поймал себя на мысли, что перед ним словно лежат два человека, пустых изнутри. Как два огромных сверкающих кокона, покинутых гусеницами, превратившимися в бабочек-летуний. Наклонился и поднял один, оказавшийся на поверку легчайшим. – О, в таком бы я, пожалуй, повоевал! Интересная штучка. Кто мне скажет, это железо? – Ответное молчание, казалось, только позабавило его. – Если никто не возражает, я потом заберу их себе и потолкую с некоторыми знающими кузнецами. Кто-то, помнится, говорил, что врага лучше всего бить его собственным оружием. Кстати, об оружии… – Томлин с удовольствием взвесил на ладони длинный меч в прочных железных ножнах, украшенных непонятным, но запоминающимся орнаментом. – Красивая штучка!

Говоря всё это, он, не переставая, думал о словах, долетевших из-под решетки клети. Мерзкая сова и колченогая наседка, разносчица заразы и позора… Так, кажется, Ракли назвал его Йедду? Что ж, в чём-то он не погрешил против истины. Фигура у неё с юных лет оставляла желать лучшего, много лучшего. Но он давно смирился. Нет, конечно, когда-то он пытался внять голосу мужской гордости и завести хорошеньких любовниц на стороне, с длинными стройными ногами, узкими бёдрами и упругими грудями, да только ничего из этого не вышло. Когда он не сразу понял, о чём его предупреждает эта полная, чернявая женщина, ноги которой были крепкими и короткими, зад плоским, а груди, хоть и большие, отвислыми и невзрачными, очередную его девицу нашли в собственной постели с перерезанным горлом. История вышла некрасивая, но красноречивая. Больше испытывать её терпение он не отваживался. Тем более что Йедда легко сумела ему доказать, что жена нужна мужчине не всегда только для того, чтобы с удовольствием коротать ночи. Ведь именно она сделала из него то, чем он являлся теперь – самого влиятельного и богатого человека в Вайла’туне. Именно она превратила его скромное состояние, доставшееся в наследство от отца, владельца швейной мастерской, в предмет вожделения самого Ракли и его окружения. Глупый Локлан, сын Ракли, почитал за честь одалживать у него деньги, сперва кошелями, а потом мешками на свои полоумные затеи. Среди которых случались и не слишком глупые, вроде истории с постройкой печи для изготовления камней из глины. Додуматься до такого мог бы и ребёнок, но ведь не додумался же! А он, Томлин, пошёл ещё дальше и преспокойно прибрал это начинание к рукам. Заодно расправился с Ракли, заставил Локлана обратиться в бегство и вот-вот избавится от некого Хейзита, собственно, придумавшего этот примитивный способ. И за всем этим невидимой тенью витала его пышнотелая, располневшая ещё сильнее после рождения Кадмона Йедда. Именно она подсказала, когда подоспело время действовать. Именно она указывала ему на тех, с кем стоит иметь дело, а кого избегать, кто проявит себя, а кому на роду написано сгинуть в небытие, кто даст себя вовлечь, а кто окажется твёрдым орехом, признающим только силу молотка. В эти моменты ему даже казалось, что она становится по-своему красивой, окрылённой. Но, Тэвил, Ракли прав: птица из неё всегда получалась одна и та же – чёрная лупоглазая сова!

– Я его тоже, пожалуй, заберу. – Томлин наполовину вытянул меч из ножен и полюбовался блеском узкого клинка. – У моего сына нет склонности к сражениям, но зато есть тяга ко всему красивому. Подарю ему в качестве напутствия. У каждого правителя должен быть свой меч. Тем более если он когда-то принадлежал поверженному врагу.

С этими словами он зашагал в обратном направлении, вероятно, собираясь покинуть присутствующих. И тем самым совершил величайшую ошибку в своей жизни. Вернее, ошибку совершил тот свер, который сажал пленника по имени Бивой на цепь. Потому что Томлин при этом не присутствовал и никак не мог знать, что цепь была выбрана обычная, здешняя, предназначенная для того, чтобы спускать на ней человека под пол, одним словом, довольно длинная. Так что когда Томлин с довольным видом проходил мимо, Бивой оттолкнулся от стены и молча прыгнул на него сбоку. Цепь предупредительно лязгнула, однако не успела натянуться достаточно для того, чтобы помешать отчаянному прыжку увенчаться успехом: пленник выхватил меч прямо из ножен, за которые цепко ухватился Томлин, и коротким ударом, почти без размаха, опустил лезвие ему на плечо, тем самым отделив меховой рукав вместе с рукой от остальной шубы.

Фонтан крови брызнул в лицо Гийса, который раньше других осознал происходящее и ринулся на помощь несчастному с другой стороны.

Пленник оказался проворнее: прежде чем ловко отбить удар нападавшего, он успел сделать ещё один выпад и пропороть шубу остриём меча насквозь, в том месте, где у её бывшего хозяина когда-то билось гордое сердце. Поразив первого врага и отразив атаку второго, он отпрыгнул обратно к стене и принял оборонительную стойку, довольно странную, держа меч не перед собой, а отведя назад, где он почти не был виден за согнутой ногой.

Тиван вскочил, опрокинув стул. Он заметил, как лекарь, поняв, куда может быть нанесён следующий удар, откатился подальше от второго пленника.

Акир с воплем отчаяния бросился к поверженному Томлину.

Незадачливый свер и потрясенный быстротой произошедшего фултум схватились за оружие, лежавшее, к счастью, вне досягаемости противника: арбалет и копьё.

Гийс, тяжело дыша от возбуждения, с мечом наперевес, стоял посреди комнаты и не спешил делать следующий шаг.

И всё это сопровождал кашляющий, почти лающий хохот из подземелья:

– Да! Вот так их! Руби и коли! Пусть узнают правду моих слов! Кровь с мочой – это так вдохновляет!

Тиван увидел, что кровавая лужа под телом Томлина уже растеклась настолько, что просачивается под решётку клети, в которой бесновался Ракли.

– Живым брать! – попытался он кого-нибудь вразумить.

Свер уже выстрелил, но каким-то образом умудрился промахнуться. Стрела чиркнула по камням стены и ушла в земляной потолок. Пока он заряжал вторую, возможность для выстрела была упущена: фултум и Гийс вступили с пленником в ожесточённый поединок, но тем самым прикрыли его своими телами.

Ещё вчера жена накаркала, подумал свер, укладывая арбалет на изгиб локтя и ожидая подходящего момента, чтобы стрельнуть поточнее. Кто только за язык тянул, паскуду! Сон, говорит, ей приснился дурной! Ещё бы не дурной! Вместо того, чтобы дома сидеть, как всем порядочным женщинам зимой полагается, поплелась накануне к соседке да засиделась до ночи. Мол, та ей какой-то рецепт объясняла, чтобы мужчине силу его мужскую вернуть. Эко невидаль! Да окажись он в одной постели с дочкой той самой соседки, такое бы учебучил! Жене бы себе отвар какой отыскать. Ну, чтобы молодость вернулась и ляжки похудели. Так нет, сидит до темноты, потом всю ночь ворочается, а на утро сообщает, будто ей приснился он, её замечательный муженёк, идущий в замок напрямки через канал и проваливающийся под ломкиё лёд. Ишь чего надумала! Он отродясь таких глупостей не совершал. Как все нормальные вабоны воды проточной боится. Зимой, когда вода вокруг в виде снега, лишний раз носа на улицу не высовывает. И что теперь! Если всё закончится так же плохо, как началось, он, глядишь, и в самом деле потонет. Только не в канале, а в собственном дерьме, потому что очень важный человек был убит как свинья по его вине, причем на виду у обоих военачальников…

Пленник был обречён. Он пытался выйти из угла, в котором удерживала его цепь, но острое копье с длинным кованым наконечником то и дело отгоняло его обратно, не давая толком развернуться.

Приказ взять его живым, казалось, касался только фултума. Потому что Гийс разил своим мечом наотмашь, мало заботясь о здоровье полуголого противника. Который оказался бойцом не промах, ловким и мощным, потерявшим немало сил, но черпавших их теперь из отчаянности положения. Если бы не цепь и назойливые выпады копья, думал Гийс, высматривая брешь среди загорелых мускулов врага, я бы уже лежал рядом с Томлином, да примет его к себе Квалу! Тэвил, когда же он устанет!

– Что, не охота помирать, вонючие псы? – заливался хохотом и заходился кашлем невидимый Ракли. – Говорил вам, рано радуетесь! Я ещё ваших нерожденных детей переживу! Вот попомните мои слова! Ату их!

Остриё копья прочертило кровавый след по лоснящейся от пота груди пленника. Опасаясь ответной атаки и потому стараясь не приближаться сам, фултум держал его почти за конец, отчего уколы получались недостаточно сильными и целенаправленными.

Гийс то и дело косился на него, безмолвно призывая действовать более решительно.

Тиван за спиной кричал, чтобы пленника не убивали. При этом совершенно не собирался никому помогать. К тому же, он был военачальником над мергами, а вовсе не над сверами, и не мог отдавать приказы через голову того, кто храбро сражался рядом.

В итоге фултум принял окончательное решение и перехватил копьё понадежнее, поближе к середине. Теперь он при желании мог всадить его противнику в бок или живот, только для этого нужно было сделать два коротких шага ему навстречу, как учили на ристалище. Улучив удобный, как ему показалось, момент, фултум сделал оба шага, готовясь поразить врага одним последним выпадом. Который бы наверняка у него получился точным и смертельным, если бы не цепь, метавшаяся по полу железной змеёй. Фултум не заметил, как левая нога оказалась стоящей в одном из её свёрнутых колец. Зато это заметил пленник. И резко дёрнул цепь на себя. Фултум почти потерял равновесие, ударил копьём слабо и мимо, зато не упал, и только отшагнул в сторону. Увы, этот шаг оказался для него крайне неудачным. Стоявший сзади свер решился-таки на второй выстрел, и на сей раз по нелепой случайности, называемой судьбой, угодил своему помощнику точно в незащищённый затылок. Фултум некрасиво повалился вперед, под ноги того, кого невольно спас.

– Придурок! – заорал Гийс и попятился.

– Мухи! – хохотал Ракли. – Мухи мрут зимой!

– Акир, зови подмогу! – в безсильной ярости сжимал кулаки Тиван.

– Уже, – ответил ему лекарь, отступая в сторону и пропуская мимо себя троих сверов с заряженными арбалетами и двоих фултумов с копьями наперевес.

Пленник по имени Бивой равнодушно опустил меч остриём в пол, опёрся на рукоять и улыбнулся в ожидании своей дальнейшей участи.

– Я не хотел! – мямлил свер, с ужасом глядя на кровавый результат своего нерасчётливого выстрела и от ужаса переставая думать о чём бы то ни было, включая предостережение жены. – Он сам подставился!

– Не стрелять! Не стрелять! – кричал Тиван, понимая, что сейчас его будут слушать меньше, чем когда-либо. Рядом с ним не было никого, кто бы мог своей волей остановить всё это позорное безобразие. – Он нам ещё ничего не сказал…

– И не скажет, – заверил Гийс, выхватывая арбалет из рук ближайшего виггера, и, не целясь, выпустил стрелу в улыбающееся лицо. Пленник выронил меч и медленно завалился навзничь, показывая всем торчащее из горла оперенье. – Сегодня я сам таких еще с десяток добуду. Хоть всю ночь с ними разговаривай.

Сверы одобрительно заворчали, довольные жестокой решительностью своего военачальника. Ярость никогда не считалась среди них недостатком. Даже слепая.

Никто не обратил внимания на поспешный уход лекаря.

– Скоро! Скоро вы все будете целовать руки Квалу! – слышалось из-под пола.

– Заткните этого болвана! – отчаянно выкрикнул Гийс.

На мгновение Тивану показалось, что вот сейчас он разрядит другой арбалет прямо в решётку пола. Вероятно, он так бы и поступил, если бы на лестнице ни раздались громкие голоса, и всё помещение ни заполнилось хорошо вооруженными незнакомыми Тивану людьми, во главе которых снова явился Скелли, худой, сгорбленный и злой.

– Опусти арбалет, Гийс, – негромким, но не терпящим возражений голосом, сказал он и кивнул одному из своих людей: – Забери у него оружие, Рэй.

Человек с лысой головой, зачем-то стянутой тесьмой, как делают вечно потные кузнецы, протянул руку и выжидательно посмотрел на Гийса. Тот выдержал паузу, но рука ждала, и в итоге он был вынужден сдаться и вложить в неё арбалет.

– Ваш меч, – подсказал лысый человек, протягивая вторую руку.

– Это что, шутка? – вскипел Гийс. – Какой меч?!

– Который сейчас даёт мне право прикончить тебя на месте, – не повышая тона, объяснил Скелли. – Если тебе это всё равно, можешь оставить его при себе.

Тиван увидел, как Гийс, до которого, кажется, только теперь дошёл смысл происходящего, меняется в лице и отдаёт меч Рэю. Тот передал оба трофея стоявшему позади высоченному детине. Тиван также отметил, что все новопришедшие носят бороды, обрамлявшие их непроницаемые лица в разной мере, но с какой-то примечательной одинаковостью. Вероятно, дело тут было вовсе не в бородах, которые особенно среди виггеров считались вещью вполне заурядной, а во взглядах и уверенной неспешности движений, отличавших этих незнакомцев от не менее грозных да только уж больно зашоренных гвардейцев замка. Хотя все хранили молчание, Тиван сразу уловил эту разницу и невольно сам испытал некую робость в их неподвижном окружении. Сейчас двигалась только фигура Мунго, вошедшего последним и снова участливо склонившегося над раненым. На расчленённый труп Томлина он лишь бросил удручённый взгляд, которого вполне хватило, чтобы понять тщетность какой бы то ни было помощи.

– Твоё нынешнее поведение не соответствует твоему положению, – продолжал Скелли сухо и раздражённо. – Принимая во внимание твои прошлые заслуги, я оставлю тебе жизнь, но от руководства сверами ты отстранён. До лучших времён.

– Что?! Я…

– Научись молчать, сын Демвера! – Было непонятно, нравится ли Скелли отчитывать Гийса прилюдно или наоборот, но делал он это с толком, твёрдо и резко. – С меня довольно твоих дурацких выходок, которые посмотри, чем обернулись. – Он ткнул длинным пальцем в сторону Томлина. – Ты будешь объясняться с его женой и сыном? Я тебя спрашиваю! Ты?