– Вовсе нет. Легенды правду говорят. Да только не всю правду. В этой рукописи, которая, кстати, по-древнему называется Сид’э, то есть «Река времени», говорится, что у Дули было на самом деле две жены: одна, правильно, Рианнон, а вторая, не удивляйся, Лиадран. У которой от него тоже успел родиться сын.

Если бы не спящие, Тангай бы наверняка громко расхохотался.

– Не знаю, кто эту твою реку времени писал, но Лиадран приходилась Дули сестрой, а не женой. Ты сам-то понимаешь, что говоришь?

– До некоторых пор я тоже так думал, – подхватил Хейзит, пытаясь припомнить, что именно рассказывал им с Фейли за этим самым столом Харлин. – Но мы откуда об этом знаем? Из легенды, которую передают из уст в уста. А в этой рукописи, которую Харлин списал с ещё более древней, сожженной по приказу не кого-нибудь, а Ракли, да-да, я тоже был поначалу удивлен, когда все это услышал, так вот, в той древней рукописи рассказывалось, что младшая сестра Дули умерла в детстве, о чем мы узнаем, когда сегодня слышим про то, как Дули оплакивает ни с того ни с сего попавшую под копыта его Руари маленькую девочку.

– Не уловил что-то…

– В действительности Дули по неосторожности погубил не чужую, никому не известную девочку, а собственную сестру. Легенда остается как будто та же, ход основных событий сохраняется, но меняется их порядок и суть. Место погибшей сестры занимает в ней вторая жена, Лиадран. И что получается?

– И что получается?

– А то, что родная сестра гибнет по его вине, но в облике никому не известной девочки-простушки, а законная жена превращается в не менее законную сестру. И тем самым её потомки уже не считаются потомками Дули. Дошло теперь?

Тангай тихонько присвистнул и почесал лысину. На всякий случай ещё раз развернул свиток. Пробежал глазами по незнакомым значкам. Призадумался. Хейзит терпеливо помалкивал.

– Погоди-ка, но тогда получается, что от Дули в самом деле произошел не один род, род Ракли, а два?

– Вот и ты теперь понимаешь, почему такие рукописи приходится хранит глубоко под землей.

Тангай имел вид ошарашенный, однако пытался собраться с мыслями.

– Нет, нет, постой! Выходит, у Ракли есть законные противники, которые имеют право оспорить его главенство над вабонами? Правда, если они ещё живы? Ты про них знаешь?

– Разве что догадываюсь, – уклончиво ответил Хейзит. – Причем и они тоже наверняка не подозревают об этом. Скорее всего, вообще не знают. Потому что есть легенды, которые на слуху у всех. И которые считаются правдой. А ещё потому, что до сих пор их неведение было залогом их жизни.

– Но сам Ракли, наверное, эту, как ты говоришь, «Реку времени» читал? Он может разобраться, кто они.

– Мог. Но почему-то этого до сих пор не сделал, если правы в своих догадках те, кто мне про это рассказывали. А теперь уже, похоже, и не сделает.

– Они его опередили! – выдохнул Тангай.

– Они или кто ещё – мы можем этого никогда не узнать. Особенно, если нас тут найдут раньше, чем мы вырвемся на свободу. – Хейзит почувствовал, что пора начинать разговор начистоту. – Как думаешь, что нам делать дальше?

– Разве не ты нас сюда завел?

– Я-то я, да вот только дальше я дороги, если честно, не знаю. Оно, конечно, можно подольше тут отсидеться, а когда еда закончиться, попробовать наружу хотя бы одному из нас выбраться да разведать, что как. Но все-таки по мне так лучше подальше куда-нибудь уйти и там схорониться.

Услышанное только что настолько привело Тангая в замешательство, что до дальнейшего пути по подземным проходам, наличия или отсутствия провианта, желания спать или бегать по нужде у него сейчас просто не доходили мысли. И даже не столько потому, что его поразил как-то разом обнаружившийся размах накрывшего Вайла’тун, словно коршун, обмана, сколько от воспоминания ещё об одном из странных пророчеств покойного деда. Нет, не пророчеств, конечно. Это сейчас, после разговора про рукопись ему все не простым совпадением виделось. А вспомнилась простенькая песенка, которую дед иногда напевал, сидя вечерами на завалинке и перебирая пальцами кудрявые локоны притихшего рядом внука:

Лиадран ты моя Лиадран!

Как же так нас с тобой разлучили?

Кто погиб от полученных ран?

Кони ржали, копытами били…

Лиадран ты моя Лиадран!

Мы оправимся скоро от ран.

Нам откроются дальние дали,

И утешатся наши печали…

Обычная песенка, каких много, грустная, напевная. Не то про ту самую Лиадран, не то про другую, не то просто про чью-то ушедшую любовь, одним словом, дед мурлыкал её себе под нос, а Тангай слушал и наслаждался безбрежностью звездного неба. И только теперь слова её озарились в его полусонном, уставшем за день мозгу, неким скрытым, невысказанным до конца смыслом. Ведь если так могли поступить с сестрой, то бишь с женой, не кого-нибудь, а самого Дули, то что можно ожидать от легенд про других, куда менее значительных персонажей того далекого героического времени? Того и гляди выяснится, что было у Дули вообще-то не две, а целых три жены, и что последняя была рыжая, родом из шеважа. И ездил он верхом вовсе не на Руари, а на большой зеленой ящерице…

– Что ты сказал? – переспросил он Хейзита.

– Да вот думаю, здесь остаться пережидать или по подземным проходам пойти. Здесь, с одной стороны, безопаснее, конечно, но уж больно долго мы можем просидеть, и ничего не произойдет. Не лета же ждать. Да и за едой по веревке вверх-вниз не налазишься.

– Это уж точно, – кивнул Тангай, без особой радости вспоминая пройденный путь. – Я тоже за то, чтобы попробовать дальше пройти. Авось чего полезное отыщем. А этот твой писарь нынче где?

– Харлин? Что, интересно стало?

– Он, небось, всю эту «Реку времени» почел…

– И не только. Его ведь люди Ракли убить хотели. Оттого и дом подпалили. Чтобы он поменьше болтал, чего не положено другим знать. Надеюсь, они по переписанную рукопись не догадываются. Не ты все бы тут взрыли. Посмотрим, как то оно теперь будет. Может, новые хозяева замка его вообще в покое оставят, а может, наоборот, по весне снова за пепелище возьмутся и нас найдут.

– Ну, до весны я сидеть тут уж точно не намерен. Так он что, сбежал куда?

– Сбежал. Последнее время все куда-то бегут. Жизнь такая у нас бегучая пошла. – Хейзит прислушался к спящим. Ему показалось, что Гийс заворочался. С виду все оставалось тихо и мирно. – Я бы его тоже с удовольствием отыскал. Он старик толковый, начитанный. Меня грамоте в свое время учил. Надеюсь, жив ещё. Когда я его последний раз тут видел, с ним надежные друзья были. Они его в беде не бросят. Если сами, разумеется, не попадут. Но куда они направились, ума не приложу.

– Люди сказывали, что недовольные сейчас на окраинах собираются, по тунам, – подумав, сказал Тангай. – Может, и нам туда податься?

– Недовольные?

– А ты решил, что один такой? Ну, в смысле, с кем власти замка не по совести поступают. Нет, братец, ты молод ещё, только-только своей головой думать начинаешь, а меня жизнь помотала да постукала сполна, так что я кое-что в делах этих смыслю. Против Ракли народ вольный давно шушукался. Если бы его сейчас другие не повязали, глядишь, простые фолдиты помыкались-помыкались да и сами не стерпели бы.

– А оттого, что другие повязали, думаешь, лучше будет?

– Так ведь смотря кто и почему, – многозначительно заметил Тангай. – Я про это ничего не знаю. Как и ты. Если там у них кровная вражда была, глядишь, может, и образуется. А если кому власти или деньжат недоставало, то, помяни мое слова, толка никакого не будет. Разве что хуже станет. Новые они всегда жаднее получаются. У нас вон тоже с Касом мастер один верховодил, долго довольно-таки верховодил, толковый был мужик, и дело знал, и договариваться умел. Только с норовом был и делиться с кем надо не хотел. Говорят, подстроили ему как-то раз нехорошую историю с деревом: рубили-рубили, а оно не в ту сторону поехало, хлабысь – и накрыло его.

– Насмерть что ли?

– А то! Думаешь, только от стрел да мечей люди гибнут?

– Да нет, у меня у самого отец на строительстве погиб.

– То-то и оно. Ну так вот. На его место нового мастера отрядили. И что ты думаешь? Мы с ним и одной зимы вместе не продровосечили: все под себя тянул, гад, нам разве что крохи перепадали.

Помолчали.

– А отец твой давно погиб?

– Да уж порядочно. Вайла’тун при нем достраивали. Хоканом его звали. Не слышал?

– Э, откуда? Я в те времена в Пограничье трудился, заставы строил. Хорошее времечко было. Слушай, а мать твоя что, с тех пор так замуж больше и не выходила, получается?

– Ну да, конечно. Ей это как-то ни к чему.

– Знаем-знаем, – ухмыльнулся Хейзит. – Это ты сейчас так рассуждаешь. Им замуж завсегда нужно. – Он понизил голос. – Сестренка вон твоя смотри, как с пленничка нашего пылинки сдувает. Того и гляди отпустит. Ты с них глаз не спускай. Ещё устроит нам подвох.

– Не устроит.

– А все-таки я бы на твоем месте приглядывал. Спать не хочешь?

– Боюсь, я теперь нескоро засну.

– Брось, это ты сейчас так говоришь. Только без жратвы и сна недолго протянешь.

– Я не против сна. Я просыпаться не люблю. За ночь обо всем плохом забываешь, а как глаза отроешь, все по-новому на тебя наваливается.

– Молод ты ещё, чтобы о таких глупостях заботиться, вот что я скажу, – хмыкнул Тангай, устраиваясь поудобнее. Ему нравилось коротать время, ведя неспешную беседу с Хейзитом, которому явно были не чужды копания в себе и окружающей жизни, чем давно уже не радовали Тангая нынешние молодые люди. Тех ничего толком не интересовало, кроме беготни за девками да выяснений, кто мужикастее, а уж о том, чтобы поддержать разговор со стариком, такого и в помине не было. А этот вон каков: и гончарное дело знает, и стоить печи умеет, и читает штуки всякие старые, и десятка, видать, не робкого, решительный вроде, мать с сестрой любит. Такому и помогать приятно. Все, глядишь, на пользу пойдет да образуется. – Вообще-то я бы, раз такое дело, воспользовался случаем и пошастал под землей. Авось куда кривая выведет.

– А их с собой таскать? – Хейзит посмотрел на спящих.

– Ну не здесь же бросать. Это хорошо, если веревки наши в колодце никого на мысль не наведут. А если они не отвязывать их станут, а воспользуются по назначению?

– Сюда полезут?

– Именно.

– Тогда и комнату эту найдут. – Хейзит огляделся. – Тэвил!

– В каком смысле?

– А в таком, что неохота мне невесть кому рукописи оставлять. Они тут с пожара в безопасности пролежали, а теперь, из-за нас, все может наперекосяк пойти. Нас-то точно искать будут. В отличие от Харлина, о котором никто, кроме меня, не знает. Думают, что он на пожаре погиб. К счастью для него.

– И что же ты предлагаешь? Одному из нас остаться здесь в охрану?

– … или забрать все свитки с собой. Отыскать их по весу сосудов труда особого не составит. Давай?

– А если мы твоего писаря не найдем? Так и будем с собой таскать?

– По мне так это не та ноша, что тянет. Только представить себе, что здесь изложена вся правда о нас, о вабонах, о том, как все было на самом деле! Голова идет кругом! Я бы такое пуще жизни охранял, раз уж на то пошло. Если честно, мне этот склад все время покоя не давал с тех самых пор, как я про него узнал. Думаю, даже если бы нам не пришлось спасаться бегством, я бы как-нибудь все равно сюда залез. Харлин, помнится, очень горевал, что не может захватить свои труды. Ну так что, поищем?

– В смысле вынимаем, проверяем на вес и, если легкие, то вскрываем?

– Совершенно верно.

Тангай встал, растер спину, потянулся. Огляделся, оценивая предстоящие труды.

– Ты не знаешь, сколько их должно быть?

– Нет. Сколько ни есть – все наши. – Хейзит уже начал двигаться вдоль стены, по очереди вытягивая сосуды, взбалтывая и осторожно запихивая обратно.

Пустых пока не попадалось. Вот всегда так бывает, думал он, краем глаза наблюдая за схожими действиями Тангая, продвигавшегося вдоль противоположной стены в обратном направлении. Первая же бутыль оказывается с начинкой, а потом, хоть убейся, не найдешь. Но не могла же она быть у Харлина одной-единственной. Надо продолжать. Пока время есть.

Сперва он шел по одному ряду. Потом заметил, что Тангай успел вынуть и отставить в сторону две бутылки, и решил последовать его примеру: проверять все ряды сверху вниз и снизу вверх. К счастью, Харлин не отличался высоким ростом, и потому все уровни были в пределах досягаемости. А может, эти отверстия тоже проделывал для него отец? Вот бы он сейчас удивился, застав тут сына! Хотя, что такого? Как бы то ни было, работа заспорилась, и вскоре у Хейзита уже были в руках четыре пустые, но закупоренные бутыли, а у Тангая – только три.

– Все просмотрели?

Тангай вынул из стены последнюю бутыль и показал, что она тоже пуста.

– Итого восемь, – подытожил Хейзит.

– Девять.

– Ну да… Наверное, это все, что есть. Я думал, их тут больше. Странно, что вся история нашего народа уместилась на девяти кусках кожи.

– Писари писали мелким почерком, – заметил Тангай, вскрыв одну из бутылей. Он вытряс свиток, развязал тесемку и разгладил лист на коленях. При этом оба конца свитка упали на пол. Свиток и в самом деле оказался длинным и испещренным убористыми письменами. – Ты умеешь такое читать?

– Если посидеть да припомнить, чему когда-то учился, то смогу. Наверное.

– Я бы тоже хотел узнать, что здесь понаписано. Хорошо хоть на старости лет иметь возможность отличать правду от кривды.

Хейзит отметил, что собеседник противопоставил правду не лжи, а именно кривде. Вспомнилось, как тот же Харлин объяснял ему в свое время разницу. Мол, ложь – это всего на всего то, что на ложе, что лежит на поверхности. А вот кривда – это искривленная, завуалированная правда, куда как более опасная, нежели ложь. Потому что ей хочется верить. Видать, Тангай не так уж прост, как прикидывается. Хорошо бы свести его с Харлином. Да и вообще было бы неплохо выбраться отсюда.