Семеро незнакомцев держались в окружении значительно превосходящих их сил спокойно и с достоинством. По-видимому, их откровенное бесстрашие и было той единственной преградой, которая не позволила отряду мергов во главе с Бруком, гарцующим сейчас на красавце-коне чуть поодаль от остальных, сразу же обрушиться на них всей своей мощью, а заставила хмуро бездействовать в настороженном ожидании развязки.

Всадники остановились. Тем временем Хейзит чуть не кубарем скатился с лестницы в снег и, сколько хватало сил, помчался к месту нежданной встречи. Он не знал, что произойдет, но спешил, боясь упустить какой-нибудь важный момент, а о том, что не вооружен, вспомнил лишь, когда очутился внутри смыкающегося кольца, между Конроем с его землекопами и возбужденно переступающими на месте конями мергов. Здесь только он остановился, чтобы перевести дух и подумать, чем же его присутствие может пригодиться. Его сбил с мысли посторонний запах. Сладковатый, терпкий, приятный. Перебивавший запахи лошадей и людского пота. Возникло ощущение, будто вышел из непроходимой чащи на лужайку ароматных цветов.

Источник у запаха мог быть только один, но это означало, что, несмотря на всю свою храбрость и внушительный вид, иноземные воины пользуются какими-то женскими притирками. Вабоны умели получать благовония, а с лотков на рынке они в некоторые дни, особенно накануне праздников, уходили явно втридорога, однако покупателями были главным образом эдели да их расфуфыренные жены. Простой люд над ними посмеивался, предпочитая не тратить деньги на цветочные выжимки, а почаще мыться.

Рогатый всадник что-то говорил. Говорил громко и отчетливо, но слова его лишь озадачивали слушателей, потому что были непонятны и в любой другой ситуации могли бы вызвать смех. Когда он закончил и указал рукой за спины сотоварищей Хейзита, туда, где над Бехемой возвышался неприступный замок, слово взял Брук.

– Я уж не знаю, что ты там нагородил, приятель, но только дальше этого места тебе и твоим разноцветным игрушкам не пройти. Ты не можешь сказать, кто ты и откуда, да нам с мужиками оно все равно. Поворачивай давай коняг и чеши восвояси, пока мы тут ненароком не передумали.

Хейзит услышал, как кто-то из мергов тихо выругался. Другой не менее тихо заметил, что, мол, было бы неплохо проверить прочность их чешуи.

Всадники не пошевельнулись.

Оказавшись на близком от них расстоянии, Хейзит теперь имел возможность разглядеть лица, хищно перечеркнутые сверху вниз длинными наносниками, похожими на железные клювы. Все воины носили окладистые светлые бороды, у всех из-под навесий шлемов внимательно смотрели ясные голубые глаза, кроме разве что их предводителя, да и то лишь потому, что его лицо до половины прикрывало подобие маски из металлических пластин с раскосыми прорезями. Кстати и борода у него, в отличие от остальных, была каштанового цвета с двумя тонкими струйками седины на подбородке.

Выслушав негостеприимную речь Брука, он наклонил двурогую голову, став похожим на добродушного бычка, а когда снова поднял лицо, рот его улыбался двумя рядами ровных – на зависть любому вабону – зубов. Хейзиту этот оскал показался недобрым знаком. Миром такие сходки едва ли заканчивались. А ведь они ещё ничего толком не успели построить, ещё столько дел, непочатый край…

– Погодите вы! – крикнул он, обращаясь не то к своим, не то к чужим. – Повоевать ещё успеем. – Он протиснулся между боками коней и оказался впереди мергов. Повернувшись к ним лицом, поднял руки. – Вспомните старую поговорку: чтобы сделать меткий выстрел, кроме лука, должна быть цель. Ты, Брук, стреляешь метко, но не знаешь, куда. Не помешало бы выяснить.

Он оглянулся на чужеземцев. Те с интересом ждали продолжения. Маленький человек стоял перед ними, тыкал себя кулаком в грудь и повторял:

– Хейзит. Хейзит.

Рогатый всадник указал на него черной кожаной рукавицей и попробовал повторить:

– Хей… хей-зит. – Слово ему как будто понравилось, и он поделился им со своими спутниками: – Хейзит.

– А ты? Тебя как зовут? – Хейзит сопроводил вопрос красноречивым жестом, словно намеревался заколоть рогатого голой рукой. В ответ он услышал раскатистое и непривычное для уха:

– Яробор.

– Ну, вот и познакомились, – сквозь зубы молвил за спиной Хейзита Брук. – И что теперь, целоваться?

Хейзит не обратил на него внимания. Его невольно охватило новое чувство, будто он присутствует словно при рождении нового человека. При нем, благодаря ему вершилось таинство познания неведомого. Нечто подобное он испытал, когда прозрел в башне Меген’тор и понял, как нужно делать глиняные камни. То ощущение показалось ему верхом блаженство, которое невозможно повторить. И вот он снова ощущает знакомую слабость в животе и приятное головокружение. Сейчас ни один Брук не мог ему помешать.

Хейзит обвел рукой стоящих за собой насупленных сородичей и сказал, глядя снизу вверх на с трудом сдерживающего застоявшегося коня Яробора:

– Вабоны.

Яробор переглянулся со всадником слева от себя. Тот что-то буркнул под нос. Стоявший во главе клина и не сводивший глаз с противников, отрывисто рявкнул, да так, что лошади мергов вздрогнули и попятились.

– Азз венедда, – с достоинством наклонил голову Яробор и добавил нечто вроде: – Чур венедда слави правь да навь помяни. Разбрати?

Хейзит пожал плечами, хотя ему показалось, что слова незваного гостя содержат в себе определенный смысл. Где-то, может быть, он слышал нечто подобное. Не иначе как во сне. Между тем Яробор внушительно поднялся на стременах и, снова указав концом копья в сторону отчетливо белеющего на фоне голубого неба замка, громко выдохнул:

– Живград!

– Это ты, братец, загнул! – снова повысил голос Брук. – Вайла’тун всегда был и Вайла’туном останется. Пшел вон, вонючка!

Можно было не понимать слов, но как было не понять окрик? Хейзит с нескрываемым ужасом смотрел на огромную железную перчатку, словно соломинку сжимавшую увесистое древко вражьего копья. Один взмах, и Брук даже не успеет сообразить, кому он обязан столь скорым знакомством с Квалу. Глядя со стороны, казалось, что вабоны имеют заметный численный перевес, но почему Хейзита сейчас не покидает ощущение: это они оказались в западне, а вовсе не семеро чужеземцев? И если грянет бой, то достраивать печь, скорее всего, будет некому.

Хейзит с поднятыми руками шагнул вперед. Его жест должен был красноречиво указывать на то, что он безоружен и уж тем более не представляет опасности. Подлого удара можно было ждать разве что в спину. Ему представлялось, будто он кожей чувствует обращенные на него взгляды: изумленные впереди и злобные – сзади. Гийс, не подведи меня! Ты ведь знаешь, что я могу рассчитывать только на тебя, дружище. Не дай им встать у меня на пути…

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил напарника плотник, ерзавший на непредназначенной для долгого сидения крыше. – О чем так долго можно с ними говорить? Посшибать им рога, засунуть ленточки в задницу и пустить на все четыре стороны.

– Наш-то, наш-то, гляди, расхрабрился! Не дает Бруку делом заняться. Ещё того и гляди позволит этим рыбешкам уплыть восвояси.

– Похоже, все к тому идет. Уж на что я премудростям мерговым не обучен, а и то знаю, что нельзя эти морды отпускать. Уйдут – потом в десять раз больше с собой пригонят. Они ж, вроде, так и собирались с ними поступить…

– Кто ж знал, что этот локлановиский приятель всю песню испортит! На месте Брука я б его ща чем-нибудь потяжелее ка-ак огулял! Чтоб не в свои дела не совался.

Неизвестно, сколько бы плотники ещё проговорили в таком духе, если бы не услышали позади себя лихой свист и нарастающий топот множества копыт. Оглянувшись, оба с восторгом увидели, как от замка по чернеющему проталинами снежному полю к ним мчит долгожданное подкрепление: добрая дюжина легковооруженных всадников на стремительных конях, истосковавшихся по быстрому бегу и вольному ветру. В их намерениях мало кто мог бы усомниться: так летят не просто на выручку, но для того, чтобы, не сбавляя хода, врезаться во врага и смести его с лица своей земли. Если, конечно, враг не успеет раньше дать деру и унести ноги. Как то обычно бывало с рыжими ублюдками.

И как почему-то не произошло сейчас.

– Гляди, гляди, чего это они? – обомлел первый плотник.

– Жить куклам надоело! – радостно заключил второй, предвкушая веселое зрелище.

Потому что вся семерка дружно, как один, тронулась с места, но не вспять, откуда недавно пожаловала и куда её уход был предопределен, а навстречу новой угрозе. Причем по пути их клин без видимых усилий раздвинул, точнее, разметал в стороны оказавшуюся зыбкой преграду в виде Брука с его мергами и, опрометчиво оставляя в тылу сдвигающиеся фланги землекопов, устремился вперед, в лоб приближающемуся отряду.

– Эвона! Иди ты! – только и успели обменяться впечатлениями недосягаемые плотники, когда разогнавшееся во всю прыть подкрепление на полном скаку налетело на чешуйчатый клин и… было во мгновение ока проряжено засвистевшими в воздухе кистенями, пропорото непоколебимыми копьями и отброшено навзничь почти детскими с виду щитами.

Непривычные к виду ристалищ плотники поразились той ярости, с какой закипела битва, закипела без разогрева, без угрожающих криков и проверки вражеской силы, как могли они себе представить по многочисленным рассказам охочих до подробных воспоминаний приятелей-виггеров. Надо отдать должное и всадникам из подкрепления: кто не пал сразу же, после первого сшиба, те нашли в себе силы моментально перестроиться и грянуть на врага единым строем с обоих флангов. На подмогу пришел десяток, трое или четверо теперь барахтались в мокром снегу под копытами лошадей, остальные, рассеченные клином, по трое атаковали чужеземцев, двое из которых были явно ранены и отбивались через силу, стараясь прятаться за щитами и конями товарищей.

– Гляди, гляди, Брук жив! – кричали с крыши ошалевшие от зрелища перерубленных конечностей, разбитых в месиво лиц и кровавых фонтанов из рассеченных шей плотники.

Они видели, как свер, сбитый копьем с коня в первый же миг боя, тяжело встал на ноги, развернулся к дерущимся и, положив длинный меч лезвием на согнутую под грудью руку, с воплем, больше похожим на рык раненого зверя, бросился закалывать ближайшего коня. Ему это удалось, и конь рухнул, увлекая за собой орущего что-то на своем языке всадника. Брук выпустил меч, поднявшийся среди сечи одиноким крестом, выхватил из-за голенища обоюдоострый кинжал и буквально нырнул, как в воду, в самую гущу дерущихся.

Один из плотников слишком живо представил себе, что будет с ним, если от чужеземцев не удастся отбиться, и незаметно для самого себя обильно обмочился.

Хейзит очнулся и услышал сквозь шум в голове далекий лязг железа.

Гийс не сразу заметил, что ловко орудующий рядом с ним тяжелым заступом не кто иной как его вчерашний противник – Детка-Конрой.

Исли вытащил из под шкур в повозке свой неизменный арбалет, но сейчас, бросив его там же за ненадобностью, спешил на подмогу, размахивая обычной дубиной. Стреляя из арбалета с такого расстояния, он запросто мог промахнуться в этой человеческой каше. На счету был каждый воин.

Ряды землекопов, гончаров, строителей и дровосеков сомкнулись в единое кольцо.

Чужаков стаскивали с коней на землю, обступали и рубили, кололи кто чем мог.

Гийс невольно удивился, как трудно пробить с виду не такие уж прочные чешуйчатые доспехи. Копья и мечи предательски соскальзывали и только топоры, если удавалось сделать хороший замах и угодить куда-нибудь в плечо или бедро, приятно чавкали, разрубая орущую плоть.

Конрой чудом увернулся от кистеня, охнул, присел и краем глаза заметил подлетающее справа копье. Направлявший копье целил ему прямехонько в шею.

Исли с размаха обрушил дубину на рогатый шлем. И не заметил, как в последнее мгновение шлем чудом уклонился. Потому что острая боль в собственной ноге заставила толстяка выронить оружие. Лезвие чьего-то кинжала, может быть, даже дружественного, попало в кость и переломилось.

Хейзит рукавом стер с глаз не то свою, не то чужую, но очень мешающую видеть кровь, пошарил вокруг себя свободной рукой, нащупал увесистую и неожиданно удобную рукоятку потерянного кем-то из врагов кистеня и поднялся с колен на ноги. Как раз вовремя, чтобы увидеть рогатый шлем на голове человека по имени Яробор. Человек этот, почему-то оставленный без внимания обеими сражающимися сторонами, подтянул к себе за уздечку упирающегося от страха коня, взгромоздился в седло, и, крикнув что-то раскатистое и пронзительное, устремился прямо на Хейзита.

Вечером того дня, укладываясь спать в обнимку с топором и стараясь не поворачиваться на отбитый левый бок, Хейзит все явственней понимал, что не оказался в объятьях Квалу лишь по необъяснимой случайности. Рогатый всадник мог бы одним махом рассечь его от плеча до чресл, как то делали со вставшими на пути их жестокого отступления другие лентоносные конники, вмиг вооружившись кривыми палашами, до сих пор остававшимися пристегнутыми к надушенным седлам и оттого незаметными постороннему глазу. Железные молнии взлетали над головами зазевавшихся виггеров, разя без промаха, со свистом, и уносились прочь в красных брызгах снега. Яробор просто-напросто пожалел его. Сбил с ног крутым боком коня и, не оглядываясь, гикая и улюлюкая, умчался следом за своими.

В пылу битвы Хейзиту казалось, что подоспевшая подмога расправилась если не со всеми нападавшими, то с большинством. Какого же было его искреннее удивление, когда, отдышавшись, он обнаружил, что чужеземцев полегло всего трое. Не чета доброму десятку доблестных вабонов, оставшихся лежать под потеплевшим к полудню солнцем. Те же, кто уцелел в этой отчаянной рубке, были ранены, одни – не смертельно, как он, другие – гораздо серьезнее. Ещё двое, дровосек и землекоп, испустили дух, когда их пытались донести в укрытие шатров. У дровосека был расколот череп, а землекоп тихо истек кровью, лишившись правой руки почти до самого плеча. Хейзит видел происходящее лишь краем глаза, потому что вместе с Гийсом, поплатившемуся несколькими довольно сильными, хотя и не смертельными порезами рук да здоровенной шишкой на голове, возился с ногой бедняги Исли. Сейчас, в темноте нахлынувшей ночи, ему совершенно не хотелось снова вспоминать, как они разрезали почти до колена кожу, выворачивали на дрожащей от напряжения икре розовое мясо и обыкновенным гвоздодером с криками и руганью вытаскивали обломившееся острие лезвия. Как прижигали и заматывали тряпками рану, а потом приводили в чувства лишившегося сознания Исли.