– Олака и Хейзита – ко мне!

Бириней с поклоном исчез. Орелии запомнился его последний взгляд: удивленный и восторженный.

Пока вокруг Локлана собирались нужные ему люди, девушка, как могла, сбивчиво и сумбурно передала ему суть предупреждений Ривалина. Все это время ее не покидало ощущение нереальности происходящего, будто она спит, и все это ей только снится. Локлан ни разу не прервал ее, не пожелал призвать слепца и убедиться в правдивости ее слов из первоисточника. Когда же подошел встревоженный присутствием дочери Олак, Локлан отдал ему послание и спросил:

– Как думаешь, отец писал?

– Это почерк Ракли, – подтвердил Олак.

– Не замечаешь ничего необычного?

– Ваш отец пишет так, как говорит. Поэтому странно, что здесь нет слов «срочно» или «немедленно».

– Вот и я о том же, – как будто даже обрадовался Локлан. – А теперь, когда все мы в сборе, я должен объявить вам мое решение. Друзья, мы отправляемся покорять Бехему. Троим из нас угрожает серьезная опасность, быть может, смертельная. Наши враги изощрены в интригах и готовы добиваться своих целей любыми средствами. Мы не бежим, ни в коем случае! Мы лишь отступаем, чтобы собраться с силами и вернуться как можно скорее. Нас ждут неведомые земли, непредвиденные опасности и тяжелые испытания, но я уверен, что предки подсказывают нам правильный путь. Из вас кто-нибудь видел, что люди Эдлоха откопали сегодня на берегу?

Потрясенные слушатели переглянулись.

Орелия заметила, что Локлан выжидательно смотрит на Вила. Вил кивнул. Пробурчал что-то невнятное.

– Просит дать ему, на чем и чем нарисовать, – растолковал Бириней.

Олак извлек из кисета несколько угольков. Локлан растянул на колене грамоту чистой стороной вверх. Вил со знанием дела послюнил уголек и принялся выводить на грамоте длинные, то и дело пересекающиеся линии.

– Какой-то щит получается, – пробормотала Орелия.

Эти олухи, похоже, никогда в жизни не видели лодок, сокрушался Уил, изображая не слишком похожую на себя конструкцию, о которой давно уже подумывал и прогнивший образец которой видел сегодня на берегу. Рыбу ловить будто бы неплохо научились, а в воду, как кошки, лезть бояться. Кто их разберет? Сегодня там явно мачта еще была, но я вам, ребята, лучше весельное судно изображу. Так оно понадежнее будет.

– Как ты сказал, это называется? – переспросил Локлан Биринея. – Лока?

– Говорит, что лока. Вы и сами его слышите.

– О чем-то таком, помнится, он мне однажды уже пытался рассказать. Все про какие-то ложки говорил, чтобы ими воду черпать.

В самом деле, Вил в двух местах наискось перечкнул изображение жирными линиями, на концах которых изобразил нечто вроде вытянутых колец.

– Вёла, вёла, – повторил он несколько раз, потом показал внимательным слушателям ладонь и потыкал в нее пальцем.

– Кажется, он имеет в виду, что изобразил эту локу сбоку, – высказал предположение Хейзит.

– Я видел эту штуковину, – заметил Бириней, – но там ничего такого не было. Внутри они была выдолблена, а рядом нежала трухлявая жердь. Да и сама эта «лока» в грубых руках наших бравых землекопов чуть не развалилась. Вил, ты хочешь сказать, что в такой длинной чашке мы сможем пересечь Бехему? – Он сопроводил вопрос соответствующими жестами.

Вил утвердительно закивал. Потом еще раз обвел взглядом присутствующих и уверенно мотнул головой:

– Все – нет.

– Приехали, – буркнул Олак.

– Надо – все? – переспросил Вил, указав по очереди на каждого.

– Очень желательно, – улыбнулся Локлан. – Нас шесть. – Он растопырил перед носом Вила шесть пальцев. Подумал и отогнул еще два, нет, три. – А надо перевезти на тот берег девять.

К удивлению слушателей Вил ничуть не смутился, а снова лизнул уголек и склонился над грамотой. Пока он рисовал, Локлан, Бириней и Олак украдкой оглядывались по сторонам.

– Здесь на тебя точно не нападут, – предположил Бириней.

– Разумеется, иначе они не стали бы утруждать себя написанием приглашений. – Локлан посмотрел на Орелию. – Им хочется выманить меня из дома, тем более что неподалеку протекает обводной канал. Наутро отцу с прескорбием сообщат, что его сын был в гостях, выпил лишнего и случайно утонул. Тело могут так и не найти. Особенно если убийцам придется меня как следует порубать мечами.

– Мы этого не допустим, господин, – сказал Олак.

– Я правильно понимаю, что эта храбрая девушка – твоя дочь?

– Да, господин…

– Олак, перестань, не называй меня так! Ты ведь прекрасно знаешь, как зовут меня друзья – Локлан. Кстати, смахивает на «лока». Наверное, это судьба. Тем более, Олак, похоже на то, что и ты, и старина Хейзит – мы все одной крови. А между родственниками, пусть даже далекими, какие могут быть счеты!

Олак явно решил, что ослышался, однако переспрашивать не стал. Он вспоминал свой последний разговор с главным писарем, произшедший накануне поздним вечером. Скелли пожелал узнать, чем это занят его подопечный. Олак честно рассказал, что знал, а в душе порадовался, что знает не так уж много. Или может не знать многого. Тем не менее, Скелли остался довольным.

– Ты молодец, Олак. Кое-что я уже слышал от Томлина и теперь просто решил перепроверить. Все сходится. Ступай. И так же верно продолжай служить Локлану.

– Занятно! – протянул Локлан, склоняясь над новым рисунком Вила, изображавшим, судя по всему, связанные в ряд несколько бревен, с торчащей из них жердью посередине, на которой трепыхалось нечто вроде флага. – А флаг-то нам зачем?

– Не флаг, – замахал руками Вил. – Прус. Прус! Ветер. Ветер дуть, прус дуться. Тянет быстро. Плот. Плот хорош. Все плыть.

– Так, понятно, – заключил Локлан и положил руку на плечо Вила. – Как думаете, – обратился он к присутствующим, – сколько времени у нас уйдет на постройку этой штуки? Как ты сказал? Плот?

– Плот, плот.

– Я остаюсь, – неожиданно для всех подал голос Хейзит. – Если мы сбежим и бросим то, что начали, у нас не будет камней для постройки домов и укреплений. Да и мать с сестрой я не могу бросить. Не обижайтесь на меня, вита Локлан.

Локлан пожал плечами. Орелия удивилась, как быстро меняется его настроение. Только что он не терпящим возражения тоном обрисовывал их общую судьбу на ближайшее время, и вот уже с легкостью отказывается от попутчиков. И невольно нарушает наказ Ривалина.

– Тебя, Олак, – повернулся он к помощнику, – я освобождаю от обязанности присматривать за успехами нашего юного друга. Если он остается, для него, я надеюсь, ничего здесь не должно измениться. В его распоряжении верительная грамота. Он знает всех, с кем необходимо вести дела. Наконец, он знаком с моим отцом.

Если только твой отец еще жив, подумала Орелия, но промолчала. Ей было откровенно жалко Хейзита.

– День-два, – сказал Бириней.

– То есть?

– На постройку плота, думаю, уйдет день-два. Если постараться.

– Надо постараться… уложиться в день. Неужели лучшие дровосеки Вайла’туна будут два дня обтесывать каких-то пять жалких бевен?

– Я просто думал, ты не хочешь никого посвящать в наши планы. И мастерить плот будем мы с Вилом и Олаком…

– Еще чего! – показал белые зубы Локлан. – Мы не имеем права забирать с собой знание, принадлежащее всем честным вабонам. Вот и Хейзит, наверное, нас бы не понял. Кстати, старина, я очень надеюсь, что твой отказ присоединиться к нам не позволит тебе завтра же рассказать кому-нибудь о том, что ты здесь слышал.

– Нет, вита Локлан. Даже под пыткой.

– Ловлю на слове. Сейчас нас слишком многие видят вместе. Так что последствия нашего разговора могут быть самыми непредсказуемыми.

– Мы утонем, – подал голос Олак.

– Своевременное замечание, – хмыкнул Локлан. – Поясни-ка.

– Бревна намокнут и пойдут на дно раньше, чем мы доберемся до противоположного берега. Вспомните судьбу Адана.

– Все это вранье, отец! – не выдержала Орелия. – Адан переплыл Бехему. Просто от нас летописи, рассказывающие об этом, скрывают. Чтобы никто не повторил его пути. Мы доплывем, я уверена. Мы должны доверять Вилу.

Мужчины переглянулись.

– Если не принимать во внимание то обстоятельство, что гибель Адана доказана, – заметил Бириней, – я готов рискнуть.

– Доказана его гибель, – согласилась Орелия и с вызовом добавила: – Не могли бы вы только уточнить, он погиб по пути туда или обратно?

Воцарившееся молчание снова нарушил Локлан.

– Думаю, спорить дальше бесполезно. Надо расходиться, не дожидаясь рассвета, и заниматься делом. Хейзит, с тобой мы все ришили. Поступай, как знаешь и как подсказывает тебе совесть. Береги себя. Олак, ты будешь с ним весь завтрашний день, будто ничего не происходит. Кстати, я знаю, что вчера ты был у Скелли…

– Господин…

– Поговорим об этом позже. Будет еще вызвать и расспрашивать, гвори ему, что я потерял голову от своей рыжей пленницы, что сегодня, получив послание от отца, я испугался его тяжелой руки и отправился вместе с ней в бега. Придумай что-нибудь. Ведь от этого по-прежнему зависит судьба твоей дочери, как я понимаю.

Олак ничего не ответил.

– Бириней и Вил отправляются с лучшими дровосеками вверх по течению Бехемы и там быстро, очень быстро сооружают плот, который может выдержать, скажем, десять человек.

– Ты говорил – девять, – поправил Бириней.

– Не придирайся к словам. Хейзит теперь не в счет. Зато нам понадобится взять с собой кое-что из дорожного скарба и провиант. Если мы благополучно доберемся до того берега, едва ли радость заменит нам чувство голода. Надо готовиться к трудному переходу. Орелия, попрошу заняться этим тебя. Уверен, что ты частая гостья на рыночной площади. Твои покупки привлекут меньше лишнего внимания, чем если бы этим занялся любой из нас. Только не посвящай в сборы своих подруг. Хорошо?

Орелия кивнула. Она невольно затеяла всю эту кашу, ей и расхлебывать.

– Я же сейчас постараюсь незаметно покинуть наших гостеприимных хозяев и появлюсь уже теперь только завтра под вечер. Место встречи для всех нас – опушка Пограничья вверх по течению. Достаточно далеко отсюда, чтобы заметили посторонние, и достаточно близко, чтобы добраться и не заблудиться. Бириней, плотников не отпускай не под каким предлогом до моего прихода. Вдруг кому из них вздумается поднять тревогу. С кем не бывает. Ладно, друзья мои, кажется, я все сказал.

Локлан встал и благодарно потрепал по плечу притихшую Орелию. Сделал кому-то в толпе условный знак.

– Не пропадет, – бросил ему вслед Бириней и сладко потянулся. – Ну а мы тут пока будем изображать довольных жизнью гостей. Правда, Вил?

– Сделай все, как велел Локлан, – торопливо заговорил Олак, когда они с дочерью, наконец, остались одни. Хейзит был не в счет: он отошел в сторону, присел на лавку и погрузился в раздумья. – Не знаю, что ты такое ему наговорила, но он воспринял твои слова очень серьезно. Не помню, чтобы видел его таким окрыленным. Сейчас тебе лучше побыть некоторое время с Анорой. Уходите вместе, но только возвращайся сразу к нам и не тащи ее с собой.

– Как ты думаешь, Локлан собирается брать в дорогу свою рыжую дикарку?

– Это его личное дело. И уж точно никак не твое, – добавил Олак с грусной улыбкой. – Между прочим, если ему за эти дни удалось ее приручить, она будет нам хорошим подспорьем. Видела бы ты, как она дерется!

– Представляю. – Орелия внимательно посмотрела на отца. Он должен знать. – Слушай, меня мучает один вопрос, на который ты, пожив в замке и пообщавшись с тамошними обитателями, все-таки, может быть, найдешь ответ. Почему Ривалин сам не рассказал все Локлану, а захотел, чтобы за него это сделала я?

– Кто захотел? – переспрасил Олак.

– Ривалин. Ну, ты наверняка его видел: слепой, рифмы сочиняет, лысый весь. Все, что я сказала Локлану, было с его слов. Поразительный человек! Очень надеюсь, что Локлан и его призовет с собой.

– А ты Локлану про это говорила?

– Конечно.

– А он что?

– Ничего. Промолчал.

Олак наклонился к дочери и ласково провел шершавой ладонью по каштановым прядям.

– Больше никому об этом не говори, моя милая.

– Но почему?

– Потому что Ривалин, слепой поэт и кровный враг главного писаря замка в прошлую зиму при невыясненных обстоятельствах упал со стены и насмерть разбился о камни. Было решено оставить это происшествие в тайне. Похороны прошли очень скромно. Так что придумай в следующий раз что-нибудь более убедительное для Локлана. Эй, Хейзит, идем! Сегодня нас ждет немало важных дел.

Орелия смотрела вслед отцу еще долго после того, как он и его молодой спутник скрылись в толпе ни о чем не подозревающих гостей.

ВОЙНА РАЗГОРАЕТСЯ

Первый снег валил с серого неба непроглядной пылью и мягко ложился на черные зеркала луж.

Из снежного тумана медленно выкатила знакомая телега, запряженная не тягловой, как водится, а самой что ни на есть ездовой лошадью, чинно проплыла по двору, будто не замечая грязи, и так же медленно скрылась за амбаром.

Ветер ещё под утро обленился и стих, так что пронзенная стрелой вывеска, на которую сейчас задумчиво смотрел удобно устроившийся на подоконнике Хейзит, больше не встречала посетителей таверны гостеприимным помахиванием.

Все вокруг словно замерло в ожидании. А может, это ему только мерещилось…

Когда из-за амбара появилась массивная фигура толстяка и широким шагом направилась вразвалочку сквозь снег прямиком к двери, Хейзит согнал с себя невольное оцепенение, протер глаза и поспешил прочь из комнаты, вниз, в залу, где наверняка уже хозяйничали мать с сестрой.

К своему немалому удивлению он обнаружил, что стряхивающий с себя белую морозную пену Исли оказался до сих пор единственным посетителем. Гверны видно не было: не привычная к пустым столам, она, должно быть, отсиживалась у печи на кухне, изображая занятость. Велла тоже куда-то подевалась. Не вовремя, потому что такого гостя нельзя было не угостить с дороги.

– Кроку или пива? – окликнул приятеля Хейзит.