Прилетев на смешной комете (разрешения не спросив), Горбунов не боялся смерти.

Вечерами пахал в такси, развозил подгулявших пьяниц, засидевшихся забулдыг. Наводил на машину глянец, в супермаркете брал катык. И ещё нарезную булку.

А когда уставал совсем – разудалая Сивка-Бурка мчалась молнией по росе. Развевалась по ветру грива. Без шофёра скучал салон.

Горбунов был таким счастливым, словно выиграл миллион, стал начальником в главном тресте или яхту купил одну.

Чудаки удирали вместе не куда-нибудь – на Луну: Горбунов и опять же лошадь. Это в сказке – каурый конь.

Горбунов на Луне в галошах (и в скафандре) терзал гармонь.

Горбунов там устроил дачу и сарай для лопат и вил. Иногда на Луне рыбачил и сигналы с земли ловил.

Безо всякого дубль-гиса видел страны и города.

Но однажды – увы – влюбился. Бесконечно влюбился, да. Расползлась из ведра наживка. Трансформатор в ночи гудел. Наотрез отказалась Сивка Горбунову помочь в беде: извините, товарищ лётчик, я верна Вам от сих до сих, но натруженный позвоночник не потянет уже двоих.

Горбунов повздыхал, поохал, погрустил в уголке полдня.

И, пока ему было плохо, Сивка-Бурка нашла коня.

Замечательного, гнедого. Полыхали огнём глаза.

Горбунов не сказал ни слова, он, конечно, был только «за». Конь детишек катал в карете. Издавали колеса стук.

Горбунов не боялся смерти, а потом испугался вдруг. Зажигали каштаны свечи, красоту на цветы дробя.

За себя не бояться легче, легче лёгкого – за себя. Ты ведь даже не в шкуре – в шкурке. Не касайся, не зли,

не тронь.

Но теперь, кроме Сивки-Бурки, у таксиста жена. И конь. То есть разных забот по горло, как у пристани черемши.

Был четверг. Продолжался город.

Горбунов наконец решил: если станет особо туго, если город накроет гарь, увезёт Горбунов супругу на Луну. Там клюёт пескарь, там не копится ширпотреба, там хватает всего вполне.

Может, завтра взгляну на небо, а они вчетвером. К Луне.