Найти себя, не потерять себя, а остальное, кажется, неважно. Сидел старик, коленями скрипя, бесцветный, как набросок карандашный. У старика машина на ходу, тут нужно подлатать, а там подкрасить. В каком-нибудь нервическом году откроют старику канал для связи, поскольку он не кляузник, не вор. Играет в шашки, шахматы. Не пьёт он. Старик хотел быть лётчиком. Его автомобиль хотел быть самолётом, обнять крылом серебряную стынь, промчаться по тоннелям червоточин.

Читая книгу городских пустынь, старик смирился. А «Москвич» не очень. Хозяина не бросил он в беде, ждал у вокзала, банка. У больницы. Ржавел себе. В один прекрасный день он даже отказался заводиться. Обиделся. Логично же вполне.

Старик жил скромно. Коридорчик узкий,

хрусталь в серванте, лица на стене: вот Королёв, вот Чкалов. Вот Челюскин.

У марта кошка клянчила тепла, от недовольства рыжий хвост пружинил. Старик покинул дом, накинув плащ. Вздыхая тяжко, подошёл к машине. Залез, поймал вечернюю волну для тех, кто за рулём, а не в постели. Ремень накинул, в «розочку» шепнул: чего мы здесь застряли? Полетели.

А «москвичонок» взял и полетел железной птицей. Молодой да ранний.

Кофейный блюз на газовой плите, китайский веер и горшок с геранью, фигурка балерины и матрас смотрели – бог бежал за ним с жилетом. Перекрестился вертолётный ас. Переглянулись «Боинг» с «Суперджетом»: допрыгались, нелёгкая несёт металлолом сюда. «Москвич» смутился. Он сделал круг над крышами и всё. Над спальней с репродукцией Матисса.

Над чайником, что был ещё горяч. «Москвич» вернулся к «бобикам» и «Ладам».

И где-то грустно улыбнулся врач, который деду говорил: «Не надо».

Уже потом, в небесных городах докладывал ответственный за двери: старик не верил в чудо никогда. Старик не верил. «Москвичонок» верил.