Вот уже год на исходе, как Володька — пастушонок.
Каждое утро у тетушки с дядюшкой начиналось ссорой. Тетушка говорила:
— Что ты ни свет ни заря поднимаешь ребенка? Еще холодно и роса на земле, а ты гонишь его разутого-раздетого в степь.
— А ты из этих голышей хочешь воспитать бесштанных крамольников, как их отец и твоя сестра красавица? Не хотели с добрыми людьми по-людски жить. Подумаешь тоже, нашлись умные. Вот теперь и поехали в Сибирь, звезды считать да пеньку кланяться. Там вытрясут Иванову-то дурь, научат хороших людей уважать. Вот Иван учителем был, а чему он учил? Начальство не признавать да царя поносить? А своих детей чему учил? Как воспитывал? Возьми Саньку, старшего, — вот уже два года по тюрьмам бродит, кандалами брякает, «революционер»… Ленька тоже груздь, туда же пойдет — дорога отцом показана. А нам оставили двух голышей: одевай, обувай, корми два рта.
Дядюшка Александр, все повышая голос, уже кричал:
— Посади их вот в передний угол, пеки ватрушки с медом, угощай!
После этого он вскакивал, как ужаленный, бежал к дверям и, остановившись на пороге, еще громче кричал:
— Не было у меня этого в доме и не будет!
Громко хлопал дверью и убегал во двор.
Дядюшка был зол, вспыльчив, скуп, никому никогда не верил, взаймы ни у кого ничего не брал и сам никому не давал. Он был подрядчиком, имел артель плотников и каменщиков, ездил по станицам, брал частные подряды и строил богатым казакам дома или церкви в станицах.
Дом у него был большой, новый. Двор просторный, крытый. Рядом с домом стоял амбар, рубленые стены которого ломились от запасов муки, крупы, вина, сушеных и вяленых дынь, яблок, груш. Хватило бы на всю станицу.
Когда дядюшка ходил за чем-нибудь в амбар, он никогда широко двери не открывал. Приоткроет немножко и проталкивается бочком.
— Чтобы соседи не завидовали, взаймы не просили, — говорил он тетушке, хотя сам в кругу станичной знати любил похвастаться достатком.
Самыми тяжелыми и страшными были для мальчиков дни, когда дядюшка принимал подряд. Как правило, он приезжал пьяный, злой. Во дворе все живое пряталось. Володька с братишкой забивались в убежище — под сенцы дома — и оттуда наблюдали через щель за всем происходящим.
При въезде дядюшки во двор первым попадало Собику, дворовой собаке. Большая, лохматая, она никогда ни на кого не лаяла, не рычала, а целыми днями лежала, растянувшись посреди двора; она была до того добродушна и ленива, что не шевелилась даже тогда, когда петух вскакивал на нее и громко пел. Дядюшка подходил к собаке, ударял ее ногой и кричал: «У, лежебока, молчан! Навязались на меня, дармоеды!» Собака вскакивала и без звука скрывалась под сени, к своим друзьям — Володьке и Виктору.
Распряжка лошадей тоже не проходила спокойно. Особенно доставалось пристяжной Мушке. Но эта злая, кусачая кобыла умела за себя постоять, и они бывали с дядюшкой квиты.
Управившись с лошадьми, дядюшка входил в дом и всегда спрашивал у тетушки:
— А где ватрушники?
И почему-то смотрел в угол комнаты, как бы рассчитывая увидеть там детей.
Дядюшка садился в передний угол на лавку, долго молчал, а потом, как будто вспомнив что-то серьезное, говорил тетушке:
— Вот и твое воспитание сказывается. Вчера урядник Прохор Петрович мне жаловался. Увидел Володьку на базарной площади, спрашивает: «А ты знаешь, куда батько с мамкой твои упечены?» А он, сорванец, показал язык да фигу. Станичному-то уряднику! И убежал. А ты им ватрушки да сапожки… Таким и обрату-то[2] жалко.
Тетушка качала головой и тихим голосом начинала увещевать мужа:
— Вот ты, Александр Павлович, ко мне придираешься, добротой меня коришь, бедных детей обратом велишь кормить, Володьку работой неребячьей маешь… Хорошо ли это? Ваня с Сашей понадеялись на нас, поручили нам своих детей, а ты мытаришь их, грех тебе. Вот ты говоришь, урядник, станичник — хорошие люди, а они, как вороны на падаль, сегодня нагрянут: «Павлыч, подряд получил? Слава богу! Нас-то не обнеси, свои ведь люди — сочтемся!» Будут опять всю ночь пить водку да денежку вытрясут из тебя на поправку своих дел. С половины обдерут тебя, как белку, хорошие-то твои. Грабители, насильники — вот они кто. А ты Ваню с Сашей лаешь. Да их вся станица добром помнит. Ваня за двадцать лет скольких грамоте выучил!.. Все жалеют его, все вспоминают…
Дядюшка как будто на минуту убеждался в правоте сказанных женой слов:
— Да, правильно говоришь ты, Луша. И обдерут — это верно…
Потом, помолчав немного, он вскакивал, бежал к двери, на пороге останавливался и кричал:
— Не было у меня этого в доме и не будет!
К чему относились теперь эти слова, трудно было понять.
Поздно вечером дядюшка приходил с компанией «хороших» — пьяным урядником и атаманом, и попойка с могарыча продолжалась до утра. Все это происходило на глазах у детей. Виктор был так мал, что только радовался всякому шуму в доме. Володька был постарше, он понимал уже многое и тосковал.
Часто Володька задумывался: почему он с братишкой оставлен у родственников, почему папа и мама уехали без них? У тетушки он ничего не мог добиться — она отмалчивалась.
Часто по ночам на чердаке Володя плакал, прижавшись к своему маленькому, хиленькому братишке, и засыпал в слезах. Во сне он видел не раз, как мама его ласкает, прижимает к себе и говорит: «Любимец ты мой, подожди! Скоро, скоро мы поедем к папе». Но это бывало во сне, а в действительности Володька стал уже забывать облик матери. С трудом припоминал ее лицо, ее голос. Виктору было два с половиной года, он больше чем Володя, нуждался в ласке и любви матери, но он никогда не вспоминал о ней: может быть, у него в памяти совсем ее не осталось.
Тетушка была добра к племянникам. Но соглашалась со своим мужем, что детей баловать нельзя, приучать к «аржанухе» нужно с детства, сладкого не давать, а то золотуха замучит, и все прочее, что дядюшка выражал словами: «Держи голову в холоде, брюхо в голоде, а ноги сами привыкнут».
Все же случались у ребят и радостные дни. Когда дядюшка уезжал в подряды, тетушка бывала ласкова и заботилась о них. Она уже не поила братьев обратом, а давала им молока и даже иногда стряпала ватрушки.
Володя, уходя на пастбище, часто брал с собой братишку. Товарищей у них было мало: богатые соседи запрещали своим сыновьям играть с детьми ссыльного. Часто их обижали, но жаловаться было некому: у богатого защиты не найдешь.
Володя с Виктором уходили пасти козу и буйвола подальше, к монастырскому саду.
Когда поспевала черешня в монастырском саду, Володька забирался в сад, приносил полную фуражку черешен и угощал брата. Наевшись свежих ягод, запивали водой из речки, ложились на траву и смотрели в небо. Небо было голубое, облака разные-разные бежали друг за дружкой вперегонки. Ребята затевали спор: «Вот мое облако догоняет твое», «А мое уже обогнало твое».
На берегу в песке Володька строил домики и передавал брату в собственность. Верхом на палочках ездили друг к другу в гости.
В самую жаркую летнюю пору Виктор заболел дизентерией. Домашнее лечение тетушки не помогало: мальчик с каждым днем слабел и гаснул. Дядюшки дома не было — он уехал в подряд. Володька не отходил от братишки.
Первые дни Виктор с удовольствием слушал рассказы и выдумки брата, но на четвертый день мальчику стало хуже, он все плакал, стонал. К вечеру потерял сознание, не узнавал даже Володю — все молчал и смотрел меркнущими глазами куда-то вдаль.
На седьмой день утром Виктор умер — тихо, незаметно. А вечером тетушка с соседкой снесли его на кладбище и похоронили.
Володиных слез и горя никто не видел.
Возвратясь с кладбища, Володька забрался под сарай на старую, сломанную тачанку и долго плакал, страшась одиночества, которое нагрянуло на него так же неожиданно, как неожиданно были они с Виктором оставлены отцом и матерью.
Вернулся дядюшка. Узнав о смерти Виктора, он нахмурился, умолк, но ничем не выразил ни горя, ни участия. Правда, с Володькой он стал ласковей. Видно, подействовали внушения тетушки и недобрые разговоры друзей Ивана Петровича: «Не уберегли мальчонку, да и этого в гроб загоните. Ответ держать придется, не спасут тут урядники станичные». Дядюшка даже самолично сделал Володе тележку на двух колесиках. Мальчик тележку принял, но при появлении дядюшки во дворе быстро скрывался в свое убежище.
В станичный праздник — Ильин день — во двор к Володьке пришли два товарища: Алеша, девяти лет, и Сергей, одногодок Володьки; принесли ему гостинцев — дыню и коврижки. Началось тут угощение вовсю, даже Собик долю получил.
Наблюдая за всем этим в окно, дядюшка вышел во двор и вынес на тарелке три огурца и три творожные ватрушки:
— На вот, Владимир, угощай гостей-то!
А Алешу спросил: почему, дескать, не ходите к нам играть с Владимиром? Алеша, немного смутившись, ответил:
— Мы, дяденька, тебя боимся. Мама говорит: дяденька злой. Вот и Витя испугался вас и помер.
Марченко так и перекорежился весь. Так вот что говорят о нем в станице!
— Нет, не злой я. Я вон Володьке какую тележку сделал, — быстро заговорил дядюшка. — Да приходите хоть завтра, пойдите вместе в Монастырскую балку по ягоды.
— А Володю пустите, дяденька? Мы там, в балке, маленьких зайчат видели. Может, и поймаем.
— Идите, идите, запрета не будет.
Дядюшка больше ни в чем Володьку не упрекал, и мальчик стал даже меньше его бояться. Тетушка, со слезами вспоминавшая Виктора, старалась то тем, то другим побаловать мальчика. Ей не приходилось больше защищать Володьку перед мужем, который и сам старался не давать повода для пересудов. Теперь он не раз с важностью говорил: «Не те родители, что родили ребенка, а те, что воспитали».