Зима на Урале и в Сибири длинная, конца-краю ей нет. Длинны ее ночи, от начала темноты до утреннего рассвета больше полусуток. Метелица охапками хватает снег с крыш, безжалостно бросает на землю, снова поднимает столбом на крышу или гонит этот снежный самум в одурелой скачке вдоль улицы, тычется в дома, в заборы, как бы проверяя, есть ли еще свободная, незаметенная щель.

Горюет богатей-кулак: времечко золотое пропадает, прибыль не множится. Шутка ли дело: стены в переполненных амбарах ломятся, хлеб в цене, а тут со двора не вылезешь!

Горе, горе-горькое нищете-бедноте. Единственное спасение — на печке, да и там терпежу нет, ребятишки малые пищат:

— Тятька, холодно! Подбрось дровишки в печку, холодно!

— Да нет, детки, больше дровишек-то, все спалил. Вот утро настанет, може пурга пройдет — съезжу на саночках на Лысенькую горочку. Нарублю хворосту, привезу, натоплю пожарче — вот тогда и отогреемся. А пока жмитесь плотнее друг к дружке, може и теплее будет, согреетесь.

— Тятька, есть хочется, хлебушка дай кусочек маленький… Есть хочется… холодно…

— Молчите, детки… Утром зайду к хозяину, може даст под оброк еще муки с полпуда — вот напечем тогда лепешек.

И так день, вечер и ночь, нет конца беспощадной, горькой нищете.

Иван Фирсов, батрак, до срока ушел от хозяина — кулака Лезина. Виновница всему жена Марфа: по осень на поденной у кулаков конопли мяла на закуте, за баней, простудилась, будто и не долго хворала, а умерла. И оставила Ивану пятерых сироток ребят, мал-мала меньше. Куда от них денешься?

Нежданно-негаданно пришли к Ивану Фирсову гости. Кто бы это мог притти в лютую такую непогоду?

Долго открывал дверь — снегу до половины навалило.

— Здравствуй, Иван! Знать, не ждал гостей, коль так дверь-то приковал.

Фирсов пристально рассматривал посетителей. Потом от растерянности начал тыкаться из угла в угол по избе, отдернул пук соломы, которым было закрыто окно. Бледный свет ворвался в жилье, оконная дыра обозначилась в этой жалкой лачуге, как старушечий глаз с бельмом. Метелица со снегом ворвалась в избу.

— Зачем ты окно-то открыл? У тебя и так в хате мороз, ребятишки на печке замерзли. Закрой, свету хватит. Садись да лучше расскажи про свое житье-бытье.

Иван, успокоившись, сел к столу.

— А кто вы будете? Что-то я вас не узнаю. И, видно, малый-то — братан, схожи.

— Да, братья, сыны Ивана Петровича Каурова. Слыхал про такого?

— А, вон что… Как не слыхать! Слышал, знаю. За политику он у нас здесь находится. Хороший старик. Ну, как не знать Ивана Петровича! Косили мы елань, а он кусты обкашивал. Лето было гнилое, може слыхали — хлеб не доспел, не уродился. Ну вот, вытаскивал он из кустов сено-то на еланку в валы — в кустах-то ведь плохо сохнет. Смотрим, старик все ворошит, как бы помогая сохнуть, да и сена-то всего ничего — копен пять, не больше. Уж за обед время перешло, вдруг потянуло ветерком, дождь засобирался. Тут и прибегает к нам ваш-то старик и говорит: «Подмогните, дескать, с валов скопнить, в стожок сметать. Сено-то у меня все тут. Жаль, пропадет — дождь собирается. За трудовую помощь я, — говорит, — вас из рыбы ухой угощу. Вон в Баике мережи стоят». Ну, мой зять, Николай, да покойница Марфа — все втроем пошли и вмиг сгребли и сметали, а тут и дождь закапал. Мы в балаган, а Иван-то Петрович в лодку да к мережам. Не прошло и полчаса, смотрим — несет полное ведро карасей. «Нате, — говорит, — вот вам за труды. Спасибо, — говорит, — во-время помогли». Уж так мы рады были! Хозяин по бездорожью харч-то нам не вез, ну и выручил он нас, ваш-то отец, спасибо ему. Почитай, дня три питались ухой карасевой. — Иван тяжело вздохнул и проглотил слюну.

— Так, значит, хорошо знаете отца-то? Ну, а я Александр, а это вот Володька.

— Этого-то казачка знаю. Да и про тебя знаю. Что, дал бог, отпустили?

— Как видишь, явился. Так вот, Иван: прислал отец наш кое-что твоим ребятишкам. Старенькое, да все одеть еще можно. Да просил заходить — дело у него к вам есть.

Прикрытые тряпьем ребятишки на печи зашевелились все сразу, заверещали:

— Тять, мне!.. Тять, мне!..

Иван трясущимися руками стал развязывать узелок, но он ему не давался. Александр помог развязать, а детишки, вытягивая худенькие свои шеи, пытались с печи рассмотреть, что в узелке.

Возвращались Володька с братом домой молча. Да и трудно что-нибудь произнести — метель не дает.

С тех пор как появился в Тютнярах Александр, Володька от него не отходил ни на шаг. Точно чувствовал, что недолго пробудет с ним его старший брат…

Товарищи устроили Александру Каурову побег из ссылки в последний день навигации. Рассчитывали на то, что до начала новой навигации из Заполярья не удастся сообщить о его побеге. Александр рискнул заехать на некоторое время домой — уж очень истосковался по своим. Кроме того, нужно было наладить некоторые связи, а это было удобнее всего сделать в Тютнярах. Подложные документы на руках свидетельствовали, что он, Александр Кауров, отбыл срок ссылки, и поэтому какое-то время он думал спокойно пожить у отца.

Когда братья вошли в дом, Иван Петрович встретил их радостным возгласом:

— Хорошо, что уже вернулись! А у нас тут гости, из Кыштыма приехали знакомые — Обухов Александр, Борис Швейкин, Николай Крючков.

— Вот и хорошо! Познакомимся.

Александр, подавая руку каждому, рекомендовался:

— Александр Туруханский.

Обращаясь к одному из приезжих, Александр сказал:

— О вас, товарищ Швейкин, я слыхал еще в Екатеринбурге. Проезжая через Кыштым, хотел повидать вас, пытался встретиться, но не удалось. Очень хорошо, что вы приехали, есть о чем поговорить. Кстати, у нас завтра елка… Да раздевайтесь, здесь у отца тепло — это не в Туруханске.

Елка?.. Для Володьки это была полная неожиданность. Он даже представить себе не мог, каким образом такая красота будет у него дома. Елка, украшения, подарки — он хорошо помнил екатеринбургские елки в богатых домах, куда ходил славить, и представлял себе елку именно такой нарядной. Но те елки, говорили, приносил дед Мороз, а кто эту принесет? Впрочем, он и тогда не верил словам барчуков, что какой-то дед Мороз елки разносит.

На этот раз он убедился, что был прав. Елку принесли Александр с соседом, Акимом Петровичем. Игрушки привезли приезжие гости, а конфеты и пряники принесли старые знакомые — Кудряшов и Кругляшов, тоже прибывшие на елку. Будет и дед Мороз на елке. И кто же? Иван Петрович первый сказал, что сам Володька станет этим дедом — борода, шапка и рукавицы ему уже приготовлены.

Радость была, однако, сильно омрачена: оказывается, елку устраивали только для взрослых. Он не мог этого никак понять: елки устраивают для детей, и игрушки на них тоже для детей, а будут приглашены взрослые. Александр объяснил, что елку устраивают агенты фирмы швейных машин Кудряшов и Кругляшов для своей клиентуры.

Володька не соглашался, доказывал, что у клиентуры есть дети, так пусть бы они были на елке. Ведь он будет дед Мороз, и стихотворение он приготовил — выучил наизусть «Умирающий гладиатор» Лермонтова, а папа будет играть на скрипке. И вдруг все это устраивается для взрослых.

Видя такое огорчение братишки, Александр нашел выход:

— Вот что, Володя. Елку, ты знаешь, устраиваем не мы, поэтому не мы распоряжаемся, но мы сделаем вот как. На следующий день ты своих ребят пригласи, и тогда уж мы уйдем, а вы тут сами будете вокруг елки крутиться. Один вечер наш, другой ваш, ладно?

На этом и договорились.

Елка стояла в большой комнате, вершиной своей почти упираясь в потолок. На верхушке ее красовался большой стеклянный, совсем как зеркальный, шар, в котором отражалась Володькина физиономия — смешная, расплывшаяся, как блин, нос лепешкой, а уши длинные-длинные и выше головы. Он не раз влезал на стул, корчил рожицы, показывал язык и хохотал над своим изображением.

Пришли кыштымские приезжие. Александр отослал Володьку в кухню:

— Поди, браток, поучи получше стихи — тебе же выступать надо. А мы тут поговорим о своих делах, тебе неинтересно.

Володьке было, конечно, очень интересно, но что поделаешь… Он уж привык к тому, что в их доме много происходит необычного, он сам свято хранил тайну случайно обнаруженного подполья. Поэтому он понимающе кивнул брату и вышел.

* * *

Еще засветло в дом Ивана Петровича стали собираться званые гости. Встречал гостей в прихожей Кругляшов, помогал раздеваться, вешал одежду на вешалку. В углу комнаты на столике была приготовлена закуска. Иван Петрович каждому предлагал сначала отдать должное кулинарным изготовлениям — искусству бабушки.

Появился Володька — дед Мороз. Все гости шумно приветствовали его, а он смешно раскланивался во все стороны.

— Папа, а когда стихи говорить? — спросил он шопотом.

— Вот сейчас и читай. Дай-ка я тебя поудобнее устрою.

Иван Петрович рассадил гостей поближе к стенам, Володьку поставил у самой елки. Тряся седой бородой, дед Мороз с чувством и выражением начал читать.

Все слушали внимательно, а Володька читал все взволнованней и громче. Ему очень нравилось это стихотворение великого поэта, которого он почти не понимал, но каким-то детским чутьем воспринимал его поэтическую прелесть, угадывал его силу.

Вдруг Володька приостановился, проглотил слюну, глубоко вздохнул, сдернул с головы шапку, а с ней парик и бороду деда Мороза и звонко произнес:

Все шумно приветствовали декламатора, а он, радостный и смущенный, раскланивался, как заправский актер. Мальчика наградили конфетами и пряниками с елки, а Кудряшов подарил ему давнюю мечту — пугач.

Подошел Александр, подергал Володьку за нос и сказал тихо:

— Ну, теперь ступай к бабке на печь, спи, а завтра, как условились, будет у вас елка детская.

Но все произошло не так.

Гости разошлись поздно, унося с собой елочные «подарки» — пачки свежеотпечатанных листовок-воззваний подпольного революционного, большевистского кружка. Расходились тихо, по одному. Уехали и кыштымские представители.

Отец с Александром привели всё в порядок, прибрали комнату, подмели пол.

— Ну, теперь можно и поспать. Большое дело сделали мы, Александр. Только бы прошло гладко. Побаиваюсь за новичков — сумеют ли распространить так, чтобы не вызвать подозрений, — сказал Иван Петрович.

— Да ведь и мы, отец, когда-то были новичками. Ничего не поделаешь, нужно привлекать новых товарищей — приходится рисковать. Но опыт мне подсказывает, что мы всё сделали чисто, людей мы все-таки знаем, доверять им можно. А полиция если хватится, то будет уже поздно.

Вдруг стук в дверь. Не стук, а грохот — кто-то колотил руками и ногами.

Отец с сыном тревожно переглянулись. Полиция? Не может быть! Откуда они узнали? Кто-нибудь выдал? Нет, тогда пришли бы раньше, чтобы захватить с поличным. Что же это, кто, зачем?

Но оказалось — все-таки полиция.

Когда Володька проснулся от шума и вбежал в комнату, елка лежала на полу, а Александр стоял уже в наручниках.

Побег Александра Каурова был обнаружен, и след его найден. Снова арест, снова ссылка.

Бедный Володька горько плакал на плече у отца. Так мучительно было жаль брата, все время в глазах стояла его скорбная фигура и эти страшные наручники…

Все теперь плохо. И Саши не будет, и елки не будет…

Не мог сдержать слез и отец. Он гладил Володьку по голове и тихо говорил:

— Вот и довелось тебе самому увидеть эту картину. Запомни, Володька, как царские жандармы расправляются с теми, кто хочет свободы народу. Вырастешь — не забывай этого. Учись, пока можно. Учись, пока мал. А вырастешь — поймешь, как жизнь устроена и как ее нужно перестроить.

Обыск при аресте Александра ничего не дал — ничего предосудительного жандармы не обнаружили. Александр был прав: все было проделано чисто, елка была отпразднована благополучно.

Утром Володька собрался на улицу. Жутко было выходить: ребята обступят, будут расспрашивать — как да что. А что он может сказать! Но не сидеть же дома? Хорошо хоть каникулы, в школу не нужно итти — там было бы еще тяжелей.

Володька надел полушубок, застегнулся, сунул по привычке руки в карманы. Рассеянно перебирая в кармане пальцами, он обнаружил какую-то бумагу. Что бы это могло быть? Володька вытащил бумагу — она была аккуратно сложена вчетверо. Нет, он не знает, что это такое, ничего похожего он в карман не клал. Развернул — листовка.

Володька, не снимая полушубка, пошел на кухню. Бабушки не было — она помогала отцу убирать комнату после обыска. Володька сел на скамейку и начал медленно читать. Буквы большие, ясные, читать легко.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Кто такие пролетарии? Володька слышал это слово, отец иногда говорил ему: «Эх ты, пролетарий!» Он думал, что слово это шуточное. Но нет, тут уж он понял, что дело не шуточное и слово тоже. Обыск, арест и эта листовка — все сплелось в один клубок чего-то очень значительного и важного.

Весь потный и напряженный, Володька продолжал читать листовку. Простые ее слова Выли ясны даже ему. Он, по крайней мере, был совершенно уверен, что понял все: царь и его приспешники — фабриканты и помещики — угнетают народ. Рабочий гнет спину на фабриканта, батрак — на кулака и помещика. Сыщики и полицейские охраняют весь этот гнусный порядок. Но порядок этот не вечный. Его можно и нужно опрокинуть, перевернуть. «Кто не работает — тот да не ест», впервые прочитал здесь Володька. А Унгвицкий? Он не работает, на него все работают, а как он ест! Ого, как он ест! А Ахматша? Он только работает на Унгвицкого. А как он ест? Семья впроголодь перебивается, сам весь ободранный. Нет, не такая должна быть жизнь! Но какая же?

— Это что у тебя, Володька?

Мальчик быстро повернулся. Возле него стоял отец.

— Где же ты это взял? — продолжал спрашивать Иван Петрович.

Володька рассказал, где он достал листовку.

— Ах, вот оно что! Видно, впопыхах Александр тебе в карман сунул. Хорошо, что жандармы твоей шубейкой не заинтересовались. Ну, и что ты там понял, сынок?

— Папа, я все понял. Только одно не понял: что это — революция?

— Ну что ты будешь делать! Одного жандармы только угнали — другой за ним просится. Что же мне тебе, малыш, сказать? Мал ты еще… Одно, Володька, запомни: слово это до поры до времени — наш с тобой секрет. Кроме как со мной, ни с кем о нем не говори. Слово это великое. Вырастешь — не только узнаешь, но, я уверен, сам будешь участником революции. Листовку давай уничтожим — как бы чего не вышло. А все, что там написано, вижу, ты запомнил.

Так закончилась елка, и началась жизнь у Володьки какая-то иная — он сразу повзрослел и возмужал. А впереди ждали его учеба, работа и революция.