Лилия медленно подняла глаза.

Ещё один человек? — пронеслось в голове у Лилии. Ещё один! Что происходит?!

Девушка — нет, уже не девушка — сняла очки одним плавным, почти театральным жестом. Затем запустила пятерню в волосы и взъерошила их, стряхивая остатки женственного образа, как змея сбрасывает старую кожу. Пальцы дёрнули воротник, расстёгивая пуговицу — одну, вторую, — и Лилия увидела.

Кадык.

Чёткий, мужской, невозможный для той, кого она принимала за студентку.

А затем этот человек достал из-за пазухи крест. Точно такой же, как у Лилии. Та же форма, тот же металл, даже та же потемневшая от времени цепочка.

— Знаешь, кто дал тебе этот крест? — спросил он уже совсем другим голосом — спокойным, ровным.

И только сейчас Лилия по-настоящему его увидела.

Перед ней стоял молодой парень. Черные волосы падали на лоб, черты лица были приятными, чуть мягкими — именно поэтому его так легко было принять за девушку. Но теперь, без очков и с открытым воротом, сомнений не оставалось: это точно был парень.

Лилия облизнула пересохшие, шершавые губы — язык будто наждаком прошёлся по ним.

— Серафима, отпусти её, — сказал парень.

— Но, Равен... — голос наставницы звучал недовольно, рычаще, как у собаки, у которой отнимают кость.

— Отпусти.

Одно слово. Без крика, без угроз. И этого хватило.

Серафима разжала пальцы — сначала чуть-чуть, будто проверяя, потом резко, словно обожглась. Рука упала вдоль тела. Лилия, наконец, смогла сделать полный, глубокий вдох — воздух ворвался в лёгкие солёным, живительным потоком, и она почти закашлялась от облегчения.

Равен.

Имя человека из рода Штайль.

Это и есть он?

— Этот крест на меня надел мой дед Генрих фон Кроу, — выдохнула Лилия, ещё массируя покрасневшую шею.

Равен — или тот, кто так себя назвал — криво, почти грустно улыбнулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — или, может быть, на усталую насмешку.

— Небольшая ошибка, — сказал он негромко, но каждое слово отдавалось в висках тяжёлым, свинцовым эхом. — Этот крест на тебя надел твой дед Люциус фон Штайль.

Лилия замерла.

Мир вокруг перестал существовать. Исчезли стены кабинета, исчезла Серафима за спиной, даже воздух будто выкачали из лёгких заново.

Люциус фон Штайль.

Она посмотрела на свой крест — на тот, что висел на груди всю жизнь, который она считала родовым символом Кроу, знаком защиты, подаренным дедом...

— Что? — прошептала Лилия одними губами. Голос отказал окончательно.

Лилия закрыла глаза — и перед внутренним взором всплыла та самая фотография, которую дед передал ей вместе с Августом. На нём стояли двое: её дед Генрих фон Кроу и... другой мужчина. Граф фон Штайль. Одинаково прямые спины, одинаково холодные взгляды.

— То есть моя мать из рода Штайль? — голос Лилии прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.

— Этого я не знаю, — Равен покачал головой. В его глазах мелькнула тень — усталость? жалость? — но тут же исчезла. — Но то, что в тебе течёт кровь Штайлей, — это точно.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Пальцы машинально теребили край собственного креста.

— Я помню, когда был маленьким... Все в поместье радовались. Ещё один человек родился. Ещё один. Такая редкость — почти чудо. — Голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — А потом... потом девочку выкрали. И больше её никто не видел.

Лилия почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Вероятно, глава рода Кроу — и выкрал тебя, — продолжал Равен. — И именно этот крест помог тебя спрятать. От вампирских глаз. — Он криво усмехнулся. — Тебе повезло.

В его взгляде вдруг появилось что-то растерянное, почти детское. Будто он сам только сейчас, говоря эти слова, до конца осознал, какую судьбу она избежала. А какую — не смог он.

Серафима, до этого стоявшая молча, как каменное изваяние, шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Жест был нежным, немного собственническим. Она не утешала его. Она просто... была рядом.

— Что это значит? — спросила Лилия, хотя боялась услышать ответ.

Равен медленно, очень медленно — словно готовил её к чему-то — закатал рукав.

Сначала Лилия увидела просто кожу. Бледную, почти прозрачную, с синеватыми прожилками вен. А потом...

Его руки были все в шрамах.

Не в порезах от битв, не в случайных царапинах. Маленькие, круглые, похожие на следы от укусов — но ровные, аккуратные, будто оставленные инструментом. Шрамы от игл. Десятки. Сотни. Они покрывали предплечья плотным частоколом, накладываясь друг на друга, заживая и снова открываясь, белые полосы на бледной коже, как карта чужой боли.

— На ногах то же самое, — голос Равена был пустым. Бесцветным. Он говорил о себе так, будто речь шла о ком-то постороннем. — Мне только исполнилось шестнадцать, и они...

Он сглотнул. Кадык резко дёрнулся.

— Они превратили меня в донора. Я сидел на цепи целыми днями. И они приходили... каждый день. Или почти каждый. Качали из меня кровь. Сначала просто брали — сколько нужно. Потом начали брать больше. А когда я падал в обморок... они просто ждали, пока очнусь.

Лилия не могла дышать. Она смотрела на его руки — на этот лес шрамов. В глазах потемнело. Девушку немного замутило.

— Серафима была моей учительницей, — продолжал Равен, всё тем же ровным, мёртвым голосом. — Меня одевали перед её приходом. Приводили в надлежащий вид — причёсывали, отмывали, надевали чистую рубашку. Чтобы она не догадалась. Чтобы думала, что я просто... просто обычный ученик. — Он горько усмехнулся. — Но мне всё же удалось. Раскрыть ей тайну. Показать правду.

Он посмотрел на Серафиму — и в этом взгляде было столько благодарности, сколько словами не выразить. Но не только, Лили увидела во взгляде нечто большее… любовь.

Вот как она выглядела.

— Она согласилась помочь. Бежать.

Пауза. Тишина. Слышно только дыхание — чужое и своё.

— За неделю до того... — голос Равена дрогнул впервые за весь рассказ, — за неделю до того мне сказали, что начнут приводить женщин. Для... — он запнулся, словно слово застряло в горле. — Для оплодотворения.

В кабинете стало невыносимо тихо.

Лилия знала, что это значит. Если ребенок рождался вампиром, его умертвляли. И так до тех пор, пока не родится человек.

Серафима сжала пальцы на его плече так сильно, что побелели костяшки.

А Лилия смотрела на крест у себя на груди и впервые чувствовала его тяжесть — не символическую, а самую настоящую, физическую. Словно свинцовую гирю повесили на шею.

Я могла быть на его месте, — пронеслось в голове холодной, ледяной мыслью. Если бы не дедушка... если бы не Кроу...

Она не знала, что страшнее: правда, которую она только что узнала, или та правда, которую ей ещё только предстояло узнать.

— Я не вернусь туда, — голос Равена был тихим, но в нём звучала такая непоколебимая решимость, будто он клялся на крови. — Никогда. А они... они откроют охоту на тебя.

Он шагнул ближе. Осторожно, как к раненой птице, взял её руку в свои — прохладные, покрытые шрамами от игл — и заглянул прямо в глаза. В его взгляде не было ни обмана, ни корысти. Только усталая, почти отчаянная надежда.

— Бежим с нами, — сказал он твёрдо. — Я обещаю: мы убежим. И будем в безопасности.

Лилия стояла, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

— Я... я... — начала она, запинаясь. Губы пересохли, язык прилип к нёбу.

— Она останется со мной. Навсегда.

Голос — холодный, стальной, не терпящий возражений — раздался у неё за спиной.

Лилия резко обернулась.

В дверях, заложив руки за спину, стоял её жених. Себастьян. Но это был не тот мягкий, учтивый молодой человек. Сейчас он выглядел иначе — серьёзным, собранным, опасным. Челюсть напряжена, плечи расправлены. А глаза...

Его глаза горели алым. Тем самым ровным, пульсирующим огнём, который Лилия никогда не видела, но всегда догадывалась.

— Равен фон Штайль, — голос Себастьяна звенел, как лезвие, вынутое из ножен. — Вы обязаны вернуться в своё графство. Немедленно. — Затем он перевёл взгляд на Серафиму, и в его тоне появилось презрение. — А вы, Серафима де Ренар, будете казнены. За кражу человека. И за убийства вампиров рода Штайль.

Серафима оскалилась. Её лицо исказилось в зверином оскале — губы вздёрнулись, обнажая острые зубы, из горла вырвалось низкое, вибрирующее шипение, похожее на предсмертный крик раздавленной змеи. Она подалась вперёд, готовая броситься.

Но Равен молниеносно выбросил руку в сторону, останавливая её. Широкая ладонь легла на плечо наставницы, и та замерла — дрожащая, кипящая от ярости, но послушная.

— Нет, Себастьян, — голос Лилии сорвался на умоляющий шёпот. — Всё не так, как кажется. Прошу тебя... они не враги. Они...

— Лили, — перебил её жених ледяным тоном. — Иди-ка сюда.

Он не просил. Он приказывал.

И в этот же миг в коридоре зазвенели шаги — тяжёлые, слаженные, множественные. В кабинет вбежали стражники королевства. Кожаные доспехи, стальные наручи, забрала опущены — холодные, безликие, как палачи.

Тишина лопнула.

Серафима не стала ждать. Её тело двинулось с той же нечеловеческой скоростью, что и раньше: она оказалась за спиной у Лилии прежде, чем та успела моргнуть. Холодная, твёрдая рука обхватила её за плечи, прижимая к себе, а вторая — та, с длинными, как бритвы, когтями — легла прямо на горло.

Лилия почувствовала металлический холод у самой кожи. Одно движение — и когти войдут в плоть.

— Ещё шаг, — прошипела Серафима, и в её голосе не было ничего человеческого. — И я разорву ей глотку.

Стражники замерли.

А Себастьян... Себастьян улыбнулся.

Это была не его обычная вежливая улыбка. Губы раздвинулись, обнажая клыки — длинные, белые, смертоносные. Улыбка вышла злой, хищной, опасной. Улыбка палача, который нашёл оправдание для казни.

Секунда.

Одна короткая, звенящая секунда — и мир вокруг Лилии разлетелся на осколки.

Она почувствовала, как ветерок пронёсся мимо — странный, тёплый, почти ласковый. А затем мир замедлился. Каждый миг растянулся в бесконечность, как вязкий сон.

Краем глаза, в замедленной съёмке, Лилия увидела:

Как Себастьян оторвался от земли — без разбега, без усилия, просто исчез с одного места и возник в другом.

Как его ладонь — врезалась в горло Серафимы.

Как когтистая хватка Серафимы разжалась и отлетела в сторону, не успев даже поцарапать кожу Лилии.

Как наставницу отбросило в сторону — на три шага, — и она, потеряв равновесие, рухнула на пол.

А затем Себастьян накрыл её собой. Одной рукой он прижал женщину к каменным плитам — так, что та хрипела, не в силах вдохнуть. Его пальцы сомкнулись на её горле с той же лёгкостью, с какой человек берёт яблоко со стола.

Серафима извивалась, шипела, пыталась полоснуть когтями по его руке — но он даже не вздрогнул. Он просто смотрел на неё сверху вниз — спокойный, почти скучающий.

— Не смей, — произнёс он одно слово.

В этом слове было всё. И угроза. И презрение. И смерть, подписанная заранее.

Серафима замерла. Даже шипение стихло. Она смотрела на него снизу вверх — и впервые в её глазах мелькнуло то, что Лилия никогда там не видела.

Страх.

Тем временем стражники не теряли времени даром. Они набросились на Равена — двое схватили за руки, третий за шею. Парень закричал — не от боли, от отчаяния. Он вырывался, бился, пытался сбросить их с себя, но стражников было слишком много.

— Пустите! — голос его сорвался на хрип. — Не трогайте её! Серафима!

Не прикасайтесь к ней!

Но Серафима лежала под рукой Себастьяна и не могла пошевелиться.

И вдруг — в этой суматохе, в этом хаосе криков и лязга металла — Равен перестал сопротивляться. Повернул голову — резко, до хруста в шее — и посмотрел прямо на Лилию.

Их взгляды встретились.

Он не кричал больше. Не звал на помощь. Он просто смотрел — тихо, спокойно, — и одними губами, беззвучно, чтобы никто больше не услышал, произнёс два слова:

— Вильям Флекс.

Она услышала.

Сквозь шум крови в ушах. Сквозь собственное прерывистое дыхание. Сквозь страх, сковавший всё тело. Она услышала — и запомнила. Каждый звук. Каждое движение губ. Каждую букву.

Вильям Флекс.

Кто это? Имя? Кодовое слово?

Она не знала. Но она никогда его не забудет.

Стражники выволокли Равена из кабинета. Его ноги волочились по полу — он не сопротивлялся больше, но и не шёл сам. Просто смотрел на Лилию до последнего, пока дверь не захлопнулась.

Себастьян поднялся с колен. Отряхнул руки — будто прикоснулся к чему-то грязному. На Серафиму он даже не взглянул.

— Увести, — бросил он стражникам.

Затем повернулся к Лилии. Его глаза всё ещё горели красным, но в них — на секунду — мелькнуло что-то человеческое. Беспокойство? Ревность?

— Ты в порядке? — спросил он. И протянул руку.

Лилия смотрела на его ладонь — чистую, без единой царапины, — и не могла заставить себя принять её.

В голове пульсировало одно слово:

Вильям Флекс.

Все ушли, в кабинете остались двое.

— Себастьян, они не враги! — голос Лилии сорвался на крик, в нём звенело отчаяние.

— Знаю. Я всё слышал, — спокойно ответил парень. Он неторопливо протирал очки мягким платком, который только что достал из кармана пиджака. Каждое движение было подчёркнуто размеренным, почти ленивым.

Выражение лица Лилии изменилось в одно мгновение: мольба исчезла, уступая место холодной, колючей злости.

— Что?! Ты… ты всё слышал?

— Разумеется. Лили, неужели ты правда думала, что я оставлю тебя одну в опасности? — В его голосе не было и тени упрёка, только тёплая, немного снисходительная нежность.

— Тогда какого чёрта ты позвал стражников?! — Лилия снова сорвалась на крик, пальцы сжались в кулаки.

Себастьян посмотрел на неё долгим, любящим взглядом. Она уже научилась читать это выражение — не каждому дано увидеть в мужских глазах такую сильную привязанность.

Он слегка склонил голову набок, не отрывая от неё своих серых, почти прозрачных глаз, и произнёс тихо, но твёрдо:

— Потому что твоя безопасность для меня превыше всего.

Лилия замерла. Внутри — пустота и шок. Она медленно замотала головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение.

— Да при чём тут это?! Они казнят Серафиму, а Равена сделают донором!

— Ну и что? — Себастьян пожёл плечами с нарочитым безразличием. — Зато теперь дом Штайль от тебя отстанет… по крайней мере на время.

Лилия смотрела на него, и в голове не находилось ни одного нужного слова. Только горький ком в горле.

— Лили, дорогая… — Он нежно взял её руку, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев. — Они нашли своего человека. И того, кто к этому причастен. Всё закончилось удачно.

Лилия улыбнулась. Точно такой же улыбкой — мягкой, спокойной, почти ласковой, — какой только что улыбался он. Медленно, почти невесомо провела ладонью по его галстуку. А затем резко схватила его и дёрнула на себя, сократив дистанцию.

— Удачно закончилось, говоришь? — прошипела она ему в лицо. — Ты чёртов психопат! Тебе не понять, что чувствуют живые люди!

Он не сопротивлялся. Наоборот — подался ближе, вторгаясь в её личное пространство до хрустальной хрупкости границы. Руками мягко, но властно обнял за талию, и ладони скользнули чуть ниже, на бёдра, закрепляя захват.

— Мне всё равно, что чувствуют люди, — прошептал он, почти касаясь губами её виска. — Мне есть дело только до того, что чувствуешь ты, Лили. Скажи… ты злишься на меня?

Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко — не больно, но неотвратимо.

— Скажи, Лили, — его голос стал ниже, в нём зазвучала странная, пугающая нежность. — Ты бы хотела сбежать с ними? Бросить меня?

Лилия молчала. Губы дрожали, но ни одного звука не вырвалось наружу. Она не знала, что ответить. Или боялась себе, признаться.

И в этот самый миг в дверях возник Мордак — грубый, неуклюжий, почти гротескный в своей внезапности. Он прервал их разговор.

— Господин… госпожа… — его голос прозвучал неловко. — Вас хочет видеть директор.