Посреди завтрака из ванной выходит Ренат Николаевич. С телефоном в руке. Весь какой-то напряжённый, чуть запыхавшийся, будто только что марафон добежал. Волосы слегка мокроватые, на футболке тёмные пятна от капель. Купался? Да нет, вряд ли. Будто отжимался раз сто.

— Да, понял. Завтра с утра подъеду, — чеканит он, отрывая телефон от уха. Не прощаясь, засовывает его в карман домашних штанов. — Ну что, Малинина, ликуй. Вечером сам тебя в город отвезу.

— Как, уже уезжаете? — подпрыгивает мамa Лазарева. Она точно не ожидала, что сын сорвётся так быстро. Как и я. Мне казалось, он свинтил сюда на неделю, ну точно не на полтора дня. Это же не из-за меня, да?

— Узе?! — возмущённо вопит Тимурка, размазывая себе по губе молочную пенку и негодующе вытирая «усы».

— Неотложные дела, — недовольно цедит Ренат сквозь зубы. — Сам не рад, но что поделать — работа. Дело зовёт.

— Вечером? Блин-блинский! — подрываюсь с места. — Я совсем забыла, что мне надо быть с утра в офисе!

— Тихо, — останавливает он меня одним жёстким словом, даже не поднимая голоса. — Я позвонил твоему начальнику, сказал, что он баран. И отправил ему фотографию документов. Как он и обещал, у тебя сегодня выходной.

Я выдыхаю и плюхаюсь обратно на стул. Фух. Только не так я свой выходной хотела провести, не так…

— Ёлки-палки, — бормочет отец Рената, подмигивая своей жене. — Мать, давай их запрягай тогда. Пусть перед отъездом вишню соберут, нам компоты крутить надо!

— Точно! — хозяйка вскакивает из-за стола, хлопая ладонями. — Сейчас позавтракаете, отдохнёте — и чтобы вишню мне оборвали! Я компота закручу, Тимурке на зиму будет. И тебе, Кирочка. Вы вишню любите?

— Любим, — в унисон отвечаем с Тимом. У него аж глаза загораются.

— Вот и отлично! Я пока за стремянкой схожу, у дома выставлю.

— Да, мам, я сам, — останавливает её босс. — Хорошо, соберём.

— Да ради компота я… — начинаю рваться в бой, но тут же замолкаю, наткнувшись на многоговорящий взгляд босса.

Ох. Сажусь и доедаю вместе с остальными. Пахнет горячими блинами и вареньем, за окном солнечно, а я сразу после завтрака, выйдя на улицу, звоню мелкой — узнать, как у неё дела. Говорю, что буду вечером. Она, не парясь, тусит с друзьями. А как узнаёт, что я с Ренатом, вообще отправляет меня в пешее на неделю.

Вот и зачем он прошёл мимо, решив с ней поздороваться? Ну, я ему это припомню.

— Пошли вишню рвать, — недовольно говорит босс и шагает мимо меня со стремянкой на плече. — Ты высоты боишься?

— Нет, не боюсь. Только собак.

— Собаки… — фыркает он. — Нашла, чего бояться. Гаркнула на них — и все разбежались.

— Меня в детстве собака покусала. Не могу теперь нормально их воспринимать, — признаюсь, оставляя телефон на лавочке возле дома.

— Ладно, жертва зверей, давай так: ты собираешь вишню на стремянке, я тебя страхую. Договорились? Боюсь, если я полезу и вдруг упаду, ты в лепёшку превратишься.

Я сглатываю.

— Не хочу в лепёшку.

— Вот и пошли.

Тяжело вздыхаю и предупреждаю, что мне надо переодеться. Опять! Я уже устала вещи туда-сюда на себя натягивать. Но испачкать вишней хорошую одежду на выход не хочется. Она и так уже изрядно потрёпана — но не добивать же!

Быстро переодеваюсь обратно в вещи босса. Их-то не жалко. Ткань прохладная, чуть пахнет его одеколоном — и почему мне так нравится этот запах? Бр-р-р.

Выходим во двор. Лазарев уже всё подготовил: у дерева стоит таз, рядом — стремянка. На ветках — тёмные ягоды.

— Ну скоро ты там? — поторапливает меня, кивая на дерево. Высокое…

— Иду, командир, — бурчу себе под нос, подхожу к лестнице и, чуть-чуть боясь, начинаю подниматься. Сердце колотится где-то в горле, ладони липнут, ступеньки под ногами скрипят.

— Держите крепче, чего встали? — язвлю, делая вид, что уверенно становлюсь на ступеньки. Хватаюсь за первую ветку, быстро собираю вишенки под трёп Лазарева. Он учит, как правильно их снимать, и ругается, когда отправляю вишню вместе с листами в таз.

— Если вы сейчас не замолчите, — цежу сквозь зубы, — сами сюда полезете. И поверьте, если вы упадёте и сломаете себе нос, я буду только рада.

— Язва.

— А вы под руку не говорите. Всё, тут собрала, давайте дальше.

Спускаюсь, переставляем стремянку — и так по кругу. Пахнет сладко, листья шуршат, солнце слепит. Пальцы липкие от сока, на руках тонкие царапины от веток.

— Малинина, — вдруг произносит он и неожиданно оттягивает край моей футболки. Я едва воздухом не давлюсь и не падаю — благо, равновесие ловлю. Высоко, дурак! — А ты чего мои трусы опять напялила, фетишистка?

— А что, мне надо было в юбке собирать? Чтобы вы мои увидели? Они такие беленькие, тоненькие…

— Я видел, — глухо отзывается. — Да. Лучше в моих трусах.

— То-то же.

Так… осталось ещё немного. Надо только дотянуться до той ветки — и всё. Встаю на носочки — не достаю. Придётся залезать на финальную ступеньку.

— Ты куда? — слышится у ног.

— Там ветка осталась.

— Слезай, я сам до неё доберусь.

— Ну уж нет…

Словно по щелчку, всё идёт наперекосяк. Плохо распределяю вес — и тело летит вперёд. Паника сжимает горло так, что крик застревает. Хватаюсь за ветку — пальцы скользят от сока, мелкие сучки царапают кожу, листья шлепают по лицу, опора под ногами пропадает.

Ёлки-палки!

— А-а-а-а! — наконец прорезается голос, и я визжу до тех пор, пока не чувствую сильные руки на бёдрах.

— Успокойся, держу!

Да не могу я!

Ветка выскальзывает окончательно. Земля стремительно приближается. Я падаю с новым визгом, зажмуриваюсь. Воздух вылетает из лёгких, колени стукаются о землю, а между ног — мощная, твёрдая опора. Тело замирает.

Открываю глаза, дико оглядываюсь и ощупываю себя.

Живая!

Ренат Николаевич спас!

Я сижу на его груди, его ладони всё ещё сжимают мои бёдра, горячие, уверенные.

— Эй, вы в поря… — осекаюсь, увидев его лицо. Глаза закрыты, голова повернута вбок. А под его головой… расползается пятно — что-то красное, тёмно-бордовое, липкое.

Боже мой…

— Ренат Николаевич! — визжу, хлопаю по его щеке, лезу пальцами к вискам, к лбу, пытаюсь привести в чувства. — Вы меня слышите? Эй!

Да он же голову разбил! Глаза не открывает… А я всё щупаю его, щупаю…

А у меня пальцы в крови!

Так, постойте.

Приглядываюсь. Кровь какая-то… странная. Пахнет сладко. На пальцах темно-красные разводы.

— Блин, Малинина, — шипит Ренат, с трудом разлепляя ресницы. — Ты распи…

Прикрываю ему рот ладонью. Знаю кто я, знаю.

— Лучше бы вы молчали. Живы?

— Жив, — глухо отзывается сквозь мои пальцы.

Я убираю ладони от его губ и облегчённо выдыхаю. Слава богу, всё в порядке… Правда, колени болят, а у него наверняка макушка трещит.

— Вредительница, — ворчит он, морщась. — Мало того, что вишню рассыпала, благо не всю, так ещё и меткая. Уронила меня прямо в неё. У меня сейчас на затылке массаж из косточек.

— Ой-ой, — спрыгиваю с него и помогаю подняться этой… скале. Стремянка за моей спиной зловеще скрипит, словно смеётся.

Он выпрямляется, тянется к макушке, но я его опережаю. Встаю на носочки, нащупываю ладонью его затылок — горячий, мокрый от сока — и осторожно глажу. Стряхиваю, слегка массирую кругами.

— Простите, пожалуйста, — виновато шепчу. — И спасибо… за то, что расшибиться не дали.

— Выбора не было, — хрипло усмехается. — На тебе мои любимые трусы. Не хотелось с трупа снимать.

Я возмущённо бью его кулачком по плечу:

— Трупа не будет! Я со стремянки упала, а не с крыши!

— Шуток, что ли, не понимаешь? — улыбается уголком губ, глаза смеются. На виске у него вишнёвое пятно, как боевое ранение.

— Да ну вас! Я перепугалась, когда кровь увидела! — сердито фыркаю. — А вы тут такие шутки!

— Вишня это, вишня, успокойся, — бархатисто смеётся и вдруг уверенно обнимает меня за талию. Липкие пальцы скользят по моей футболке. — Пошли мыться, а то чумазые, как чёртики.

Уголки губ сами летят вверх. В груди теплеет, в животе щекотно, будто там тоже косточки хрустнули. У него такой смех… живой, искренний, прямо искрами по коже. На миг во мне всё умолкает, и я закапываю наш топор войны глубоко-глубоко в вишнёвую кашу под ногами.

Ну… только на время.