Нам с Мариной исполнилось десять в тот год, когда Пасха случилась поздняя, в жаркие дни.

К тете Вере зашла тетя Нюра Плясова. Ее наэлектризованное платье липло к ногам и трещало, когда она обдергивала подол между коленей. Солнце попадало в ее очки, и в одном глазу сияла монета.

Потом Плясовиха спешила через двор в туфлях без задников. У нее были круглые и розовые, как яблоки, пятки. Мы подошли к окну и увидели, как тетя Вера достала из холодильника колбасу, принесла с террасы банку самогона и стала переливать в бутылку. На кухню пришла бабушка, и они ругались, а мы перестали заглядывать в окно.

К нашей калитке подъехала легковая машина и засигналила. Солнце кружком горело на лобовом стекле. Мы подбежали – нарядные, в колготках и с заплетенными «колосками».

За рулем – директор совхоза по прозвищу Кривой Черт, к нам – своим единственным глазом, а рядом с ним – его сын Жижка. Директор велел нам садиться назад, и Жижке тоже. Там уже сидели инженер, тетя Нюра и ее Блохастик между ними. Плясовиха взяла Марину на колени, а я притиснулась у окна, и мне дали держать сумку.

Вышла тетя Вера, на каблуках и в белой блузке. Просвечивался лифчик, и золотые часы были видны сквозь рукав. Кривой Черт вылез из машины, подождал тетю Веру у калитки и взял у нее сумку. Тетя Вера села впереди, на место Жижки, и мы поехали.

Бабушка вывела на улицу маленькую Шуру в желтой вязаной шапочке и смотрела, куда свернет машина.

Мы приехали к осиннику и остановились. Глаза ломило от яркой листвы, мокрый свет стекал по веткам, бесшумно капал и уходил в траву.

– Я разжигаю костер! – сказал Жижка.

Одноглазый Черт достал спички из брючного кармана и протянул сыну.

– Что стоите? Идите за дровами! – приказал нам Жижка.

Взрослые засмеялись, а мы с Мариной переглянулись, отошли и встали у молодых осин, в играющих тенях и бегущем солнце. Блохастик было сунулся к нам, но мы сказали ему:

– Иди ты отсюда! Не видишь – разговариваем. Иди ветки собирай!

И Блохастик ушел, понурый, в лесок, и темные тени его хлестали.

Тетя Вера и Плясовиха расстелили покрывала и плотную гладкую бумагу, которая не шуршала, а гремела. Они расставили белые диски тарелок, и тарелки казались голубыми. Плясовиха легла на покрывало, локоть ее придавил бумагу, и из сумки Одноглазого с глубоким звоном выкатились хрустальные рюмки и засияли зелеными насечками. Плясовиха что-то сказала тете Вере и засмеялась. Тетя Вера только кивнула ей. Она стояла на коленях и резала соленые огурцы. Полоска нижней юбки выступила из-под черного сукна. В освещении, матовом и уже не слепящем, на ее подбородке отчетливо была видна граница пудры. Плясовиха раскладывала колбасу. Пальцы обеих женщин блестели, но тети Верины ярче. Одноглазый лежал на траве в расстегнутой рубашке и держал руку козырьком над здоровым глазом. Стеклянный глаз, неподвижный и голубой, словно уставился на тетю Веру.

Инженер низал мясо на шампуры, и холодные куски в его руках дрожали.

Блохастик принес целый ворох дров, и инженер развел костер, потому что Жижка только тратил спички.

Нас посадили отдельно, за кустами и осиновой порослью, вместо покрывала дали нам куртку инженера и цигейку с заднего сиденья машины, а вместо вина – компот и два простых стакана на всех. Жижка снова попытался развести костер, уже наш, детский, и снова не смог. Зато получилось у Блохастика.

Мы только иногда видели край пламени «взрослого» костра, до нас доносились запах мяса, смех и отдельные слова, как вскрики. В просветах за деревьями виднелось поле, по которому катилось солнце, опаляя траву, и черные стебли кланялись ему, вспрыгивали черные кузнечики, словно обугленными щепками стрелял костер.

Опозорившийся Жижка притих. Он близко нагнулся к огню, и его веснушки на тонком носу и даже на подбородке как будто накалились – покраснело лицо. Блохастик, уже успевший начать загорать в этом году, ломал ветки так, что все получались одной длины, и бросал в костер.

Взрослые за осинами закричали: «Христос воскрес!» Чокнулись, Плясовиха вскрикнула, засмеялись: «Воистину воскрес!» Примолкли и снова неразличимо заговорили.

– Целовались, – сказал Блохастик.

Марина вздохнула, и мне странно захотелось чего-то, что изменило бы всю мою жизнь быстро и страшно. Захотелось умереть и воскреснуть, остаться собой – и измениться. Я сказала:

– Христос воскрес! – отпила из стакана и дала отпить Марине.

– Воистину воскрес! – сказал Жижка, хлебнул и передал Блохастику.

Мы поцеловались с сестрой, и Блохастик поцеловал Марину, а я – Жижку…

Костер за осинами зашипел и вспыхнул, три языка показались нам из-за потемневших веток.

– Шашлычок сочится! – вскакивая, крикнул Блохастик.

Мы все побежали за ним и выскочили на поляну, освещенную жаром. Пепел вокруг костра переливался серым и синим. Пламя отражалось в шампурах, и наросшее на них мясо приобретало цвет огня. Одноглазый с опаленными ресницами медленно-медленно ворочал шампуры, и оранжевые капли пота висели у него на подбородке. Румяная в свете пламени Плясовиха лежала на покрывале, на руке у инженера, и драгоценные каменья горели вместо глаз в ее оправе. По серой траве растекался дым. Там, поодаль, в тени, сидела тетя Вера, неподвижная, печальная, в поголубевших в сумраке складках блузы. Как магический кристалл была в ее руке рюмка, и ощущение тайны пришло ко мне.

– Мам! – позвал Блохастик.

– Что вы прибежали, дуйте отсюда! – закричала Плясовиха.

– Шашлык хочу, – тихо сказал Блохастик.

– Не готово, – сказал Одноглазый. – Идите, мы вам принесем.

Мы пошли за осинки, и лица и руки стыли, пока мы были между двух костров. Наш почти прогорел, мы подкормили его и сели плотнее, Жижка ближе ко мне, а Блохастик – к Марине.

– Я скоро в Москву поеду, буду там в школе учиться, – сказал Жижка.

– Клавдя Семенна тебя не отпустит, – сказал Блохастик.

– Я и спрашивать не буду. Папка меня заберет, и всё.

– Кто в Москве твоего папку знает? Тебя там даже в школу для отсталых не возьмут.

Жижка положил мне руку на плечо, как бы ища защиты. Я покосилась на Марину, увидела у ее щеки тонкую ручку Блохастика и не стала скидывать.

– Моего отца вся Москва знает. Скажи, Надь?

Я вдруг почувствовала себя на стороне Жижки, словно он родной мне.

– Конечно. Про Жижкина отца и в газете писали.

– В московской? – спросила Марина.

Голос ее изменился, удалился. И я, не понимая, но предвидя, в чем будет заключена суть нашего грядущего великого раздора, приняла этот раздор и твердым, не своим голосом ответила:

– Да, в московской.

– Ой, врушка, врушка.

– Она не врет!

– Все они брешут, пойдем, Марин.

И Марина поднялась за Блохастиком, и они отошли от нас и сели напротив.

Пламя костра разделило нас, густой воздух тек над костром, и лица сестры и Блохастика текли и менялись, и темнели их черты. Я сказала Жижке:

– Пойдем погуляем…

И мы еще дальше ушли от них, в вечерний холод, ходили по следу машины Кривого Черта и жались друг к другу, потому что зябли. Мы услышали, что и они идут за нами, и присели за куст, полный тенью.

– Какой ты низенький! – сказала Марина Блохастику. – Жижка вон длинный.

– Жижка – дохляк!

– А ты ниже меня, с тобой гулять – позориться. Ну-ка, разувайся! – И Марина стала собирать сухие каменные комья дорожной земли и запихивать их в Блохастиковы ботинки.

Мы переглянулись и улыбнулись как взрослые. Блохастик еле обулся и поковылял, сгибая чуть удлинившиеся ноги, и стал еще ниже Марины.

– Шашлык готов! – закричал у нашего костра Одноглазый.

Мы побежали, уже отвыкшие от неровного тепла, и Блохастик – босиком, на бегу вытряхивая камни и землю из ботинок. Одноглазый всем дал по шампуру в окрашенные пламенем руки и ушел в темноту. Мы ели мясо все вместе, забыв о необыкновенном, которое было сейчас между нами. Губы, соприкасаясь одна с другой, скользили в жиру, ныли от нетерпения десны, и грубый сладкий запах распирал ноздри.

Мы услышали мотор, но не оторвались от еды.

– Кто-то на КамАЗе едет, – наконец сказал Блохастик, утирая рукой щеку.

В закапанных жиром платьях мы поднялись навстречу дяде Василию. Выпрыгивая из кабины, он спросил: «Где мамка?» – и побежал к другому костру, где тоже замолкли и прислушались.

…В кабине было темно, только светились приборы на панели, пахло бензином, табаком и – сладко и горько – вином.

Мы с Мариной обе уснули на руках у тети Веры и наутро о Жижке и Блохастике не вспоминали.