— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Ох ты ж… это мне?

Я даже не поверил сперва. Да и толком не понял ничего — меня дёрнуло на этот окрик, и на один короткий миг я увидел комнату как бы сверху, будто прилип к потолку. Высокие окна с тусклым, пыльным светом. Кафельная печь у стены. Вычурный шкаф со стеклянно-деревянным фасадом, за которым просматривалось множество внушительных томов «Полного собрания законов Российской Империи». Конторка в центре, будто это чье-то рабочее место, а не просто предмет антикварной мебели на выставке. Жесткие венские стулья в рядок. На стене — портрет бородатого императора с благодушным лицом и орденами.

Стол, покрытый зеленой суконной скатертью. На столе — письменный прибор, песочница, пресс-папье, тяжелая пепельница из малахита и… золоченая трехгранная призма «зерцала», увенчанное двуглавым орлом.

Судом тут и не пахло. Я видел контору, явно дореволюционную, судя по зерцалу и портрету императора. Из времён, когда дело держалось на чернилах, тесёмках и памяти писаря…

Девятнадцатый век, вторая половина, а то и самый конец. Грязнее моего времени? Ещё как. Медленнее? Само собой. Зато здесь пока не разучились думать своей головой. Тут никто не суёт живое дело в чат-бот, чтобы вытащить оттуда готовую мысль вместе со статьёй. Тут ещё надо самому видеть, где у бумаги слабое место и где человек соврал. Неужто я в рай попал?

Мысль резко оборвалась, потому что меня с размаху швырнуло вниз.

Ощущение было такое, будто я сутки пролежал в беспамятстве, а потом очнулся в чужом теле, которое меня не ждало. В голове мелькнуло чьё-то жалкое, стыдное, мальчишеское: «П-п-помогите».

Я сразу понял, что мысль не моя. Мой разум в этот миг оставался чистым. Свой страх я давно приструнил. Но тут тело уже вело по-своему: живот скрутило, колени задрожали, рефлекторно захотелось сжаться заранее, будто затрещина уже летела.

Точно, так бывает при страхе высоты: разум видит твёрдый пол под ногами, а мышцы уже решили, что сейчас сорвёшься вниз.

Что это? Последний выверт умирающего мозга? Чужая память? Чужое тело? Времени на длинные гадания не было. Требовалось понять главное: я ещё мыслю, значит, игра не кончена.

Ди и долго думать мне не дали.

Хлоп!

В следующий миг мне в лоб прилетела смятая бумажка.

Реальность стала отчетливее, и тут же резко включились запахи. Густая полузнакомая мешанина из табачного духа, только не сигаретного, а трубочного, кисловато-пыльного запаха старой бумаги, железистого аромата чернил, которыми только что писали. И еще масса оттенков со всех сторон.

Мокрая овчина и конский пот со стороны входа, где вешалка.

Дубленая кожа и дерево.

Сладковато-дымный плавленный сургуч, как на почте. Старой почте, в современных почтовых отделениях, с цифровой очередью и бездушным офисным интерьером, так не пахнет.

Едва уловимая нотка сырости и плесени от стен.

Волна запахов была такой густой, что чуть не сбила меня с ног.

Но самым неприятным во всей ситуации был отнюдь не запах…

Я проморгался и увидел у себя в руках корзину для мусора. И тут уж я не сразу понял, что меня больше приложило: сам этот фарс — я, лучший адвокат, стою с корзиной, как последний дурак, — или мои руки. Без морщин, с гладкой молодой кожей и длинными пальцами в чернильных пятнах.

Бумажный ком отскочил от лба и шлёпнулся внутрь. За корзиной проступил стол того самого кабинета, который я секунду назад видел будто с потолка. За столом по-хозяйски развалился молодой мужчина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Ноги на столешнице, жилет расстёгнут, галстук сполз, рожа злая и самодовольная. Перед ним лежали листы — исписанные, перечёркнутые, местами надорванные. Он брал их по одному, выдирал из общей пачки, комкал и швырял в меня, а мальчишка, в чьё тело меня вбило, должен был ловить эти комки корзиной.

Вот тут меня по-настоящему передёрнуло. Тело отлично знало эту игру.

Следующий комок только сорвался с пальцев пижона, а моя правая рука уже сама пошла в сторону, как ходила до меня. Чистый, выученный рефлекс. Привычка. Дрянь, вбитая глубоко на подкорку мозга. Я успел остановить руку в полпути. Бумажка ударилась мне в грудь и упала на пол.

Молодой человек приподнял бровь.

— Что с вами сегодня, Голенев? Совсем обмякли?

И этим своим «вы» он тоже издевался. Но тело предало хуже него — из горла почти само вдруг вылезло:

— Простите, милостивый госу…

Я задушил фразу на полуслове. Во рту стало горько, и я закашлялся. Слова были не мои. Покорность тоже. Но вот новое тело тянуло по этой дорожке так уверенно, будто ходило по ней каждый день.

Я шагнул назад, собираясь хотя бы выпрямиться, и в ту же секунду меня окончательно вдавило в чужую плоть до самых костей. Голова поплыла, ноги потеряли сцепление с полом, точно меня только что вернули на землю и я ещё не договорился с тяжестью собственного веса.

Я резко попятился, ухватился за край стола, зацепил стопку бумаг, дёрнул за собой весь угол, и листы поехали вниз. Следом рухнула папка, потом ещё одна, чернильный прибор жалобно звякнул о дерево, а я сам, пытаясь хоть за что-то уцепиться, опустился на пол, сбив коленом низкий табурет.

— Ах ты ж бесёныш! — взвился молодой человек и мгновенно сбросил ноги со стола.

Он вскочил, шагнул ко мне, потом к бумагам, подхватил один лист, другой, зло впился глазами в номера и пометы по краям.

— Это ты мне бумаги спутал, гадёныш? Ты, больше некому. Что я теперь господину Емельянову скажу? Что у меня письмоводитель двух пачек разобрать не может?

Ответа он не ждал. Уже всё для себя решил. Я ему под руку подвернулся, это да. Но бесили его, похоже, бумаги. Глядел он на них так, будто именно они его и подвели.

И тут чужая память всё-таки дёрнулась, коротко, малым клочком. Имя всплыло грубым толчком: Павел Ефимыч. Помощник присяжного поверенного. Мой старший в конторе. Любитель прикрикнуть и надуться, будто сам уже хозяин, а не чужой помощник на побегушках.

Значит, занесло меня в старую судебную машину… туда, где вес слова ещё зависел от сословия, а вес бумаги — от того, кто её подал и чьей печатью она прикрыта.

Больше память пока не дала ничего, да и этого хватало.

Павел скомкал ещё один лист и сам швырнул его в корзину.

— Размазали нас, как училищат, Аркашка, — процедил он. — Вчистую причём. Я им толкую: расписка всплыла поздно, её чистой бумагой брать нельзя. Я им тычу в канцелярскую отметку. Показываю, что подача идёт криво. А мне в ответ с невозмутимой физиономией: купеческая книга сходится, приказчик подтвердил, подпись есть. И всё! — Павел всплеснул руками. — Будто этого довольно, чтобы проглотить любую дрянь.

Тут у меня и сошлось всё. Бумаги, которые он рвёт и мечет, шли по делу. Сам щёголь, похоже, только что сел в лужу в суде, вот теперь и беснуется. И не просто беснуется — трусит. Такое лицо, как у Павлика сейчас, я видел не раз: человек уже знает, что сейчас войдёт хозяин и начнёт решать, нужен он здесь дальше или нет. Вот помощничек и суетится, как перед поркой.

А через секунду стало ясно и где именно он опростоволосился.

— Вот, Аркашка, полюбуйся!

И он сунул мне бумагу под нос.

— Хотя что я тебе тут толкую, ты ж тупой как пробка. И читать умеешь разве что по слогам!

Щеголь бросил бумагу на пол, лист упал прямо передо мной, и я скользнул взглядом по содержимому, спотыкаясь на дореволюционной грамоте. Яти, еры, этот старый канцелярский строй фразы — глаз цеплялся, но смысл я ухватил сразу. Бумага была старая по виду, а вот ошибка в ней засела самая обыкновенная. Люди и правда меняются медленнее, чем орфография.

Так-так… Пашка полез спорить с содержанием бумаги, которую сперва надо было вышибить из процесса.

Мозгов у помощника не хватило, вот он теперь и ходил по комнате, подбирал листы, бросал их на стол и тут же снова сдёргивал.

— Они связку собрали, — говорил он уже больше себе. — Запись в торговой книге у них, видите ли, есть. Потом расписку нарисовали. И приказчик, Аркашка, будто бы всё это видел. Вот председатель потому и встал на то, что купец врёт реже мужика. А мне это чем крыть? Одними сомнениями⁈

Это я отметил сразу — перед судом здесь, может, и все равны, но явно есть те, кто равнее. В старой России сословие говорило куда громче любого довода разума.

Я ещё сидел на полу. Пальцы мелко дрожали. Горло саднило от недодавленного извинения. Только голова уже встала на место, и чем яснее я видел расклад, тем сильнее меня брала злость.

Павел Ефимыч сел в лужу на пустом месте.

Влез в середину конструкции и начал умничать про достоверность текста, хотя сперва надо было разбирать сам вход бумаги в дело. Кто внёс, когда приняли, как отметили и когда подшили. Азбука для желторотых. А этот павлин, видно, вышел красоваться.

Я поднял голову и открыл рот:

— Вас… вас…

Меня самого передёрнуло. В голове мысль стояла чисто и жёстко, а наружу полезла какая-то пережёванная каша. Слова цеплялись друг за друга, будто рот у меня был набит тряпками.

Щёголь резко обернулся.

— Что?

Я опёрся ладонью о пол и поднялся. Хотел сказать по-своему. Коротко. Так, как говорил всю жизнь, когда надо было резать по живому. Но наружу опять вышло не то.

— Не туда… полезли, — выговорил я, морщась от собственного голоса. — Не расписку надо было смотреть. Сперва, как она туды, в дело, вошла.

Он уставился на меня так, будто заговорил табурет. Да я и сам охренел, будто внутри у меня был встроен синтезатор речи.

— Ты чего, Аркашка, лепечешь… Ну-ка повтори! — Павел метнулся ко мне и ухватил за грудки.

— Ежели… — начал я и сам себя оборвал. Чёрт. Опять чужим ртом. Хоть бы перекрыть эту чужую болтовню. Я втянул воздух и заговорил уже ровнее:

— Коли расписка поздняя, чего вы в её слова вцепились? Сперва надобно было спрашивать, кто её принёс и отчего в дело подшили.

Вот… уже лучше. Дрянно, конечно, но заметно понятнее.

Павлик выпустил мою одежду и застыл, как истукан. Я видел по его туповатому лицу, как до него дошло всё разом. Его проняла своя собственная глупость.

Он рванул со стола выписку, потом вторую, ткнулся в дату, в отметку, в край подшивки и побледнел.

— Так… — сказал он уже себе. — Так.

Потом вскинул на меня глаза.

— Кто тебе это сказал? Александр Сергеевич?

Я молчал. Вот же павлин. Я ему дыру показываю, где у него потекло, а он вместо жалобы тянет с меня признание.

— Я тебя спрашиваю, пакостник, это он тебя натаскал?

Кто такой Александр Сергеевич, я тоже, кстати, вспомнил. Нет, не Пушкин, а Полотно, второй помощник хозяина конторы. А заодно — кость в горле этого щеголя.

В этот момент дверь со скрипом открылась, и в комнату вошёл хозяин конторы.

Лет пятьдесят, может, чуть больше. Сухой, подтянутый, с тяжёлым усталым лицом и собранностью человека, привычного к власти. Он вошёл быстро, на ходу снимая перчатки, и одного взгляда ему хватило, чтобы увидеть всё сразу: бумаги на полу, опрокинутый табурет, меня у стола и Павла Ефимыча с листами в руках.

— Что стряслось? — спросил он коротко.

Павел Ефимыч развернулся к нему мгновенно и открыл рот.

— Я сам вижу, что стряслось, — отрезал хозяин. — Вы мне в окружном суде и без того довольно показали. После такого помощника присяжного поверенного не хвалят, Павел Ефимыч. После такого ему долго припоминают — и в конторе, и в палате.

Вот тут щёголь и проявил себя в своей натуре тонкой крысячьей организации. Мою мысль он сожрал быстро, а теперь уже устраивал её поудобнее в собственном рту.

— Сергей Аполлонович, ну зря вы так… я вообще-то понял, где у нас дело осело, — заговорил он поспешно. — Я… ну, в смысле, Александр Сергеевич, взял спор по расписке не с того конца. Надо было сперва жать на самый порядок её внесения в дело. Кто подал, когда приняли, как прошла отметка и в какой день её подшили к делу. Пока происхождение бумаги мутно, суду нельзя было вязать её с торговой книгой и приказчиком.

На секунду Павлик перевёл дух и начал стелить себе солому:

— Мне, видно, подали выписки вразброс, и я поздно увидел разрыв по датам. Да и копия канцелярской отметки, что принёс Аркашка, была переписана кое-как. Если бы сводка лежала у меня в порядке ещё до заседания, я бы за этот шов взялся сразу.

Вот же сука, гляди как стелет! Шустрый какой! Он не просто украл мысль, а сразу отмыл себя и удобно перевёл стрелки. Такие люди в ремесле всегда водятся. Проиграют, тут же объяснят, почему виноват кто-то другой, и заодно успеют утащить чужой ход.

Присяжный поверенный подошёл к столу, взял у него листы, быстро пробежал глазами даты, отметки и поля. Лицо у него почти не изменилось.

— Для нынешнего заседания поздно, — сказал он. — Для жалобы, возможно, годится. Если разрыв по приобщению там и вправду есть, надо брать канцелярию за горло, а не рассуждать о правдивости расписки.

Павел кивнул слишком поспешно.

— Я сейчас же сведу всё по дням, Сергей Аполлонович. И Аркашку заставлю переписать как следует. Ошибка, конечно, не моя… но мы ведь с Александром Сергеевичем всё-таки работаем в одной конторе.

— Сведите, — холодно сказал хозяин. Потом окинул взглядом бумаги на полу, опрокинутый табурет и будто бы вспомнил что-то попутное: — Так что вы с Аркашкой решили? Выкидывать его на улицу, как намедни толковали?

Неожиданно? Да как-то не особо, честно говоря. Но Павел Ефимыч теперь посмотрел на меня иначе. Без прежней ленивой злости, что ли. Теперь в глазах у него жадно поблёскивало.

— Нет, Сергей Аполлонович, — сказал он после короткой паузы. — Я передумал. Пускай пока останется.

И добавил, кривя рот:

— С него, как видно, ещё можно взять пользу.

Ага. Сам только что едва шкуру спас — и сразу вспомнил, что выбрасывать полезное рано. Я удержался, чтобы не подмигнуть Павлику.

Молча слушал и опустил взгляд на свои руки. Тонкие, подростковые. На костяшках мелкие ссадины. Под ногтями чернильная грязь. Рукава дешёвой рубахи вытерты на локтях. Жилет сидел дурно, будто перешит с чужого плеча. Башмаки хорошо так поношенные, на одном вместо шнура тесемка, подошва на левом уже отходила.

В тёмном стекле шкафа мелькнуло отражение — долговязый бледный мальчишка, лет семнадцати, не больше.

Аркашка Голенев. Письмоводитель при конторе. Сирота.

Память кольнула и на этот раз дала больше. Отец умер, оставив долю в деле и деньги, которые до моего совершеннолетия числились за мною, но ходили не в моих руках. По закону распоряжаться ими я ещё не мог. Мною и моим добром ведал опекун. Тем самым опекуном и был Сергей Аполлонович.

Расклад вырисовывался занятный.

Минуту назад моё имя поднимало на ноги судей и прокуроров. Здесь меня звали Аркашкой, как дворового мальца, которому можно бросить бумажку в лоб и велеть ловить корзиной.

Но вычленил я другое — по здешнему закону я и вправду ещё числился чьим-то подопечным добром. С неплохим капиталом за спиной… некогда неплохим. Эта троица, похоже, успешно сливала всё нажитое непосильным трудом моего отца в унитаз.

Вот почему меня держали здесь. Даже не из жалости. Чтобы мальчик был на глазах, а его будущее — под рукой. Кормили меня, одевали кое-как, учили работе и каждый день напоминали, сколько я им должен за то, что они не дали мне пойти по миру с моим же собственным капиталом.

Раньше меня ещё терпели под рукой. Теперь, выходит, готовы были и за забор выкинуть. Полезное уточнение.

Что ж.

Хватит.

Я уже понял главное. Я в прошлом, в Российской империи, где-то под самый конец девятнадцатого века, судя по портрету Александра III на стене. Я никто. За мной нет имени, положения и силы. Есть только голова, ремесло и несколько минут форы, пока они не догадались, что мальчик у корзины кончился.

Этого достаточно.

Говорить пока следовало меньше, чем слушать. Сначала следовало понять людей. Сергей Аполлонович — хозяин, присяжный поверенный и бывший компаньон моего отца, державший меня здесь только потому, что по закону положено. Павел Ефимыч — помощник, тщеславный, быстрый, вороватый до чужих мыслей. Где-то рядом есть ещё Александр Сергеевич, на которого уже успели скинуть вину.

Первой задачей я видел осмотреть тело до конца, вытрясти из памяти Аркашки всё, что может пригодиться, выяснить год, город, круг дел и причину, по которой мальчишка жил здесь в таком виде. И больше не отдавать мысль в чужие руки.

Я наклонился, поднял с пола рассыпанные листы, сложил их в ровную стопку и положил на край стола. Потом поднял глаза на Павла Ефимыча. Он уже отвёл взгляд, словно ничего не случилось. Понял, подлец, что я понял.

Ладно.

Первый ход ты стянул. Дальше придётся платить.

Дверь за Сергеем Аполлоновичем закрылась тихо, только ручка сухо щёлкнула. Павел Ефимыч постоял, прислушался к шагам в коридоре, потом медленно повернулся ко мне. Лицо он уже собрал, только правое веко ещё дёргалось. У людей, которых только что ткнули мордой в их собственную оплошность, часто остаётся такая мелкая судорога. Пусть привыкает.

Он подошёл близко, так, что я уловил запах его помады для волос и слабую кислинку винного перегара, спрятанного за мятной пастилкой.

— Ну-с? — спросил он тихо. — Кто тебя научил?