Тишина длилась неприлично долго.

Первой опомнилась Варвара. Подошла к одной двери из комнаты, прикрыла. Высунула голову в другую, облегченно вздохнув, закрыла и ее. Толку от этой предосторожности было чуть: как и в большинстве домов, комнаты располагались анфиладой, под прикрытыми дверями оставались щели и потому желающий подслушать, если бы он нашелся, подслушал бы. С моей точки зрения открытое пространство было бы безопаснее, но хозяйка лучше знала собственный дом.

Градова нервно засмеялась.

— Господи. Неужто нашлись, наконец, люди, при которых можно плевать на эти рюшечки? Говорить, наконец, нормально без всех этих «милостивая государыня не соизволите ли вы быть так любезны оказать соизволение» — она скривилась.

Я хмыкнула.

— В теории можно. Но никогда не знаешь, кто что услышит.

Варвара вернулась к своему месту, тяжело опустилась на стул.

— Значит мы все…

Она не договорила, и я ее понимала.

Мы все — кто? Не местные? Не те, кем нас считают?

Или покойницы, которых судьба закинула в новый мир не то в награду, не то в наказание?

Правда, тогда наказание получалось не персонально для меня, Анны Викторовны, ныне Дубровской, а заодно и этих двоих прихватило. А может и не двоих, кто знает, сколько по Светлоярску бродит таких недопокойниц. Возможно, вперемешку с недопокойниками. В голове не укладывалось.

Или я спятила окончательно и бесповоротно, что тоже нельзя исключать.

— Кто-нибудь из вас случайно не психиатр? — вырвалось у меня.

— Я художник, — сказала Градова.

— Технический директор. Полиграфия.

— Акушер-гинеколог, — призналась я.

Княгиня хихикнула.

— Полезное знакомство. Так вот почему вы тогда спросили…

— Профдеформация, простите, мне не следовало лезть. — я потерла виски. — По мне, психиатр все же был бы полезнее.

Почему-то радость от того, что я не одна, была совсем не похожа на радость. Наверное потому что где-то осталась жизнь, в которой мы все умерли. А что делать в этой я пока не слишком понимала.

— Значит мы все здесь, — сказала я. — И назад не вернуться.

И вот вроде бы давно смирилась, а при этих словах внутри все скрутило. Я прикусила губу — еще не хватало разреветься. Представила, как мы втроем рыдаем о прошлой жизни под коньяк — французский, пять рублей бутылка — и нервный смех сдержать не удалось.

С лица Градовой сползла усмешка.

— Да пошло оно все, — процедила она, добавив крепкое словцо, которое в устах светлейшей княгини прозвучало… своеобразно. — Я даже рисовать не могу под собственным именем.

Наверное, кто-то сказал бы — с жиру бесится. Благодаря замужеству эта женщина приобрела положение, которому завидовала половина Светлоярска. Я ее понимала. Слишком хорошо.

Она снова криво улыбнулась.

— Творческий псевдоним мне в помощь, не я первая, не я последняя. Но…

Проклятое «но», которое бывает всегда.

— Несправедливо. — кивнула Варвара.

Конечно, ей тоже было что сказать. Наверное и в прежнем мире женщине с техническим образованием на руководящей должности было несладко. Но здесь…

— Мир вообще несправедливая штука, — согласилась я. — Но если спорить с ним о справедливости, можно не успеть ничего. Поэтому работаем с тем, что есть.

У меня есть не так мало — обнаружить себя крепостной было бы куда печальнее.

— Делай что должно и будь что будет, — криво усмехнулась Лерхен.

— Примерно так, — кивнула я. — Потому что остальные варианты куда хуже.

Внутри зудели вопросы. Откуда? Из какого года? У вас там кто-нибудь остался? Вы помните, как умерли или не успели понять? Вы тоже иногда просыпаетесь утром и первую секунду не знаете, в каком веке открыли глаза? Только задать любой из них — все равно что ткнуть пальцем в открытую рану.

Потому что «до» уже не будет ни у кого из нас. Никогда. И можно сколько угодно говорить себе, что с этим «никогда» мы сталкиваемся каждую секунду, что невозможно войти в одну и ту же реку дважды, но сейчас это ощущалось слишком отчетливо.

Никогда.

Я глубоко вздохнула.

— Значит, на чем мы остановились? С меня контент-план, ТЗ к рисункам и каналы распространения?

— Тираж — сказала Варвара после заметной паузы. — И сроки.

— Сроки, да, — кивнула я. — Планы без сроков — это просто мечты.

Градова с силой провела ладонями по лицу, стирая не то смех, не то слезы.

— Тогда я жду ТЗ.

За дверью послышались быстрые шаги. Постучали.

— Да, Дуня? — сказала Варвара.

— Барышня, к вам Ширяев Иван Петрович. Велите принять?

Странно, но я ощутила что-то вроде облегчения.

— Сейчас мы спустимся. — ровно произнесла Лерхен.

Градова зачем-то поправила бумагу, прикрывавшую нечто не предназначенное для моих глаз.

— Я могу остаться работать?

— Вас здесь нет, — тонко улыбнулась Лерхен.

Вместе мы спустились в ту комнату, где сегодня принимали меня. Варвара указала мне на кресло. Обернулась к Дуне.

— Вот теперь проси.

Иной раз светский этикет напоминал мне послеоперационный абсцесс под повязкой: сверху все пока беленькое и приличное, а внутри зреет невесть что. Сейчас он требовал, чтобы предыдущие гости высидели три-пять минут, немного побеседовали с вновь прибывшим и удалились, уступив ему внимание хозяев.

Я чинно сложила руки на коленях, выпрямила спину, и постаралась выглядеть женщиной, которая обсуждает исключительно благотворительные дела, а не собственную смерть.

Ширяев вошел почти сразу, поклонился, маленькие глазки оглядели комнату. До сих пор я не была лично с ним знакома. Плотный, бородатый, с носом-картошкой, испещренный красными сосудиками. Такой нос мог выдавать давление, привычку к крепкому, бане, тяжелому обеду или все сразу. Купец походил на тех людей, которые жалуются на здоровье, время от времени хватаются за сердце — и переживают половину своих кредиторов.

Он поклонился сперва Варваре, потом мне — с той еле заметной задержкой, к которой вроде бы и не придраться, но ставящей на место. В моем случае — место человека, совершенно лишнего в предстоящей беседе. И которому в принципе нечего делать в доме не слишком богатой дворяночки с больным отцом.

Варвара представила мне его. Сесть не предложила. Ширяев наверняка это отметил.

— Прежде всего хотел справиться о здоровье Федора Ивановича, — сказал он после поклонов и ритуально-вежливых фраз. — По городу говорят, ему лучше.

— Батюшка восстанавливается.

— Слава богу, слава богу. Для дела это важнейшее обстоятельство. Без хозяйского глаза всякое заведение сиротеет.

Маленькие глазки скользнули по комнате, по столу, по моим сложенным на коленях рукам.

— Хотя, вижу, дом Лерхенов теперь не оставлен высоким покровительством.

Я улыбнулась сделав вид, будто не услышала яда в голосе.

— Noblesse oblige, — наверное не стоило тыкать купца носом во французский, который и Дубровская и барышня Лерхен понимали как родной, но удержаться от шпильки я не смогла. — Даме моего положения пристало навещать больных и справляться об их здоровье. Особенно если семья больного прежде имела случай быть полезной.

— Истинно так, Анна Викторовна. Каждому свое положение. Одним — навещать, другим — быть приглашенными, третьим — приглашения печатать.

… туда, куда их самих не пригласили, — повисло в воздухе.

Третья гильдия. Объявленный капитал от восьми тысяч рублей — совсем немало для обывателя, но непозволительно мало для того чтобы быть приглашенным на губернаторский масленичный бал. Приглашали купцов первой гильдии, с капиталом от пятидесяти тысяч. И при этом Варвара Лерхен, будучи в долгах как шелках, была вхожа туда, куда Ширяева не пускали и могла сделать себе рекламу под видом подарка присутствующим.

Человеку амбициозному трудно такое переварить. Ширяев, кажется, переварить так и не смог.

— Хорошо напечатанные приглашения тоже полезны обществу, Иван Петрович.

Я не стала делать акцент на слове «хорошо». И так поймет. Или не поймет. Или сделает вид, будто не понял.

Ширяев предпочел сделать вид. Поклонился, прижав руку к груди.

— Благодарю за милостивое мнение, Анна Викторовна. Купеческое дело на том и держится: коли уж не зовут в гостиную, так хоть бумага должна выйти безукоризненно.

— Бумага многое терпит, — согласилась я. — Но дурной работы не прощает.

— Как и заказчик, особенно заказчик казенный. — он покосился на Варвару. — Там, изволите ли видеть, не на любезности смотрят, а на срок, цену и исправность.

— Совершенно с вами согласна. — кивнула я.

Маленькие глазки Ширяева чуть прищурились.

— Потому и ценятся люди, умеющие дело вести как подобает. Светлоярск, конечно, город добрый, всякому участию рад, но ремесло любит руку поставленную и крепкую. Молодой барышне одной в деле трудно. Особенно когда вокруг столько советчиков. Одни добра желают, другие подсказывают, не разбираясь, третьи обещают участие. А отвечать потом барышне, а не советчикам.

Прозвучало почти как предупреждение: высокие дамы займутся собственными заботами, а долги и сроки останутся.

Варвара, кажется, не выдержала:

— Иван Петрович, вы так заботитесь о моем положении, что я начинаю тревожиться.

— Исключительно по-соседски, Варвара Федоровна. Федор Иванович, изволите видеть, хоть и был мне конкурентом, а все же конкурентом таким, которого грех не уважать. И я никак не желал бы наблюдать его дело в затруднении. Реверансом неумение, к несчастью, не исправишь.

— Реверансы я оставляю для тех случаев, когда они действительно полезны.

— Разумное правило. — степенно склонил голову Ширяев. — В купеческом деле, Варвара Федоровна, всякая лишняя учтивость в расход не пишется, а время отнимает.

Любая нормальная дворянка на месте Лерхен оскорбилась бы намеку на купеческое дело. К несчастью для Ширяева, Варвара не была нормальной дворянкой.

— Тогда тем более не хотела бы отнимать ваше время, — сказала она. — Вы справились о здоровье батюшки. Батюшке лучше. Если желаете передать ему поклон, я передам.

Смотрела она при этом на меня. Я поняла намек. Под внешностью юной девицы скрывался стальной характер, и разобраться с купцом Варвара намеревалась сама. Разумно, на самом деле. Высокое покровительство не должно превращаться в ярмо.

Я встала.

— Пожалуй, я тоже не буду отнимать ваше время, Варвара Федоровна. Передайте вашему батюшке мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Непременно.

— Был счастлив засвидетельствовать почтение, милостивая государыня.

— Всего доброго, Иван Петрович, — сказала я. — Надеюсь, ваши заказчики и впредь будут ценить вашу исправность.

Я вышла на крыльцо, вдохнула холодный воздух.

Значит, художественная часть и типография у моего будущего благотворительного журнала почти есть. Осталась сущая мелочь — понять, что именно мы печатаем, на какие деньги, с чьего дозволения и кому потом будем это продавать.