Протезилай. Владыка ты наш, государь, Зевс ты наш, и ты, Деметрина дочь, не откажите в просьбе любовной…
Плутон. Чего тебе? И кто ты такой?
Протезилай. Я Протезилай, сын Ификла, филакиец, я ходил с ахейцами и первым умер под Итоном. Прошу же, отпустите меня ожить ненадолго!
Плутон. Этого, Протезилай, всем мертвым хочется, однако никому этого не дается.
Протезилай. Да не к жизни я стремлюсь, Аидоней, а к молодой жене, которую, только что женившись, оставил я в чертоге и ушел на корабле, а там, злосчастный, и погиб при самой-то высадке от руки Гектора… Безмерно терзает меня, батюшка, любовь к жене: я бы, немного поглядев на нее, снова вернулся бы!
Плутон. А воды из Леты ты не пил, Протезилай!
Протезилай. Пил, господин, да тоска-то уж больно сильна!
Плутон. Да ты подожди, когда-нибудь ведь и она придет, и тебе не надо будет уходить на землю.
Протезилай. Не вынести мне разлуки, Плутон! Сам ты любил и знаешь, что такое любовь!
Плутон. Да что тебе пользы-то: на один день ожить, а потом опять тем же томиться!
Протезилай. А я надеюсь и ее уговорить, чтобы она пошла со мной к вам, так что вместо одного ты в скорости получишь двух мертвецов.
Плутон. Нельзя этому быть, и не бывало никогда…
Протезилай. А как же, Плутон, выдали же вы Орфею по такой же причине Эвридику, да и родственницу мою, Алкесту, отпускали для Геракла!
Плутон. Ну чего ты хочешь – показаться своей милой в этаком виде: с голой головой, без тела? Как она бросится к тебе? Ей и не узнать тебя! Она перепугается, я, наверное, знаю, и убежит, и ты даром проделаешь такое путешествие!
Персефона. Ну, да устрой ты ему и это, муженек: вели Гермесу, как только будет Протезилай на белом свете, обратить его своей волшебной палочкой в красивого юношу, каким он был на свадьбе!..
Плутон. Ну, если Персефоне так угодно, так отведи его на землю и сделай снова женихом… А ты помни: на один день…
Антилох. Как это было бы неприятно и даже стыдно твоим наставникам, Ахиллес, Хирону и Фениксу, что ты недавно говорил Одиссею о смерти! Я слышал, как ты сказал, что лучше хотел бы служить у последнего мужика в батраках, чем царствовать над всеми мертвыми?! Такие недостойные речи приличны, пожалуй, какому-нибудь робкому фригийцу, тому, кто до неприличия цепляется за жизнь. Сыну же Пелееву, бесстрашнейшему из всех героев, – великий срам так низко о себе думать! Да такие речи противны и тому, как ты поступал в жизни: ты, который не пожелал долго, но бесславно царствовать во Фтиотиде, а добровольно предпочел раннюю смерть с громкой славой.
Ахиллес. Ах, сын Нестора! Тогда я еще не знал, что здесь, не понимал, что из двух лучше, и эту несчастную их славишку предпочел жизни! Теперь же я вижу, что нет мне от нее никакой пользы, сколько бы ни воспевали ее все поэты земли: меж мертвыми все равны. Нет здесь, Антилох, ни красоты, ни силы, лежим мы все здесь, в этом мраке, один как другой, ничем не отличаясь друг от друга. Мертвые троянцы меня не боятся, а мертвые ахейцы мне не услуживают, здесь полное равенство и каждый мертвый похож на другого: и благородный, и подлец… Это меня терзает, и я жалею, что я не в работниках, лишь бы быть живым…
Антилох. Да чего ж об этом жалеть-то, Ахиллес? Ведь таков уж закон природы, чтобы все непременно умирали, и надо уж подчиниться общей участи и не прать против рожна… А кроме того, видишь, сколько нас у тебя товарищей! Вскоре, во всяком случае, придет и Одиссей… Есть своего рода утешение в сознании, что неприятность общая и что не один ее переносишь. Видишь, вон Геракл. Мелеагр и другие дивные мужи. Они, я думаю, не согласились бы уйти отсюда, если бы кто-нибудь стал высылать их быть слугами у бедных и бездольных людей.
Ахиллес. Успокаиваешь ты меня по дружбе… Не могу я тебе высказать, до чего мучит меня воспоминание о земле! Да мне кажется, и каждого из вас! А если вы в этом не признаетесь, то вы еще хуже меня, что спокойно это переносите…
Антилох. А не лучше ли, Ахиллес? Мы видим, что говорить бесполезно, и мы решили молча терпеть и страдать, чтобы жалобами своими не стать, как вот ты, посмешищем.
Агамемнон. Аякс, коли ты в припадке сумасшествия убил самого себя, а готовил смерть нам всем, так зачем ты винишь в этом Одиссея? И недавно, когда он приходил сюда посоветоваться с прорицателем Тиресием, даже не взглянул на него, ни слова не сказал товарищу и соратнику, а, широко шагая, надменно прошел мимо…
Аякс. Понятно это, Агамемнон: он один вина моего сумасшествия, он затеял со мной спор из-за оружия…
Агамемнон. А ты хотел бы, чтобы соперников тебе не являлось, хотел бы, чтоб тебя признали выше всех без спору?
Аякс. Да, конечно! Оружие это мое родовое, оно моего двоюродного брата. Да и все вы остальные хоть гораздо лучше его, а отказались от состязания и уступили мне наследство… А этот сын Лаерта, которого я столько раз спасал в сильнейшей сече от фригийцев, захотел быть выше меня и заявил, что он достойнее получить это оружие!
Агамемнон. Так вини, любезнейший, Фетиду: она должна была передать тебе как родственнику наследство, а она вынесла его для состязания…
Аякс. Нет, виноват Одиссей, он один заспорил…
Агамемнон. Да это же простительно, Аякс, что человек искал славы, этой увлекательнейшей вещи, из-за которой каждый из нас подвергался опасностям, а к тому же он ведь и победил тебя по решению даже троянцев.
Аякс. Знаю я, кто решил против меня! Не след только говорить чего-либо про богов, Одиссея же я не могу не ненавидеть, хоть бы сама Афина мне велела…
Эак. Что ты, Протезилай, схватил и душишь Елену?
Протезилай. А то, что из-за нее я погиб, оставив неоконченным свой дом и молодую жену вдовой!..
Эак. Так вини скорее Менелая, который повел вас на Трою из-за этой женщины!
Протезилай. Это правда! Ему надо задать!
Менелай. Не мне, друг мой! А лучше Парису, который, поправ все святое, бежал, похитив жену у меня, своего друга! Его надо душить не только тебе, но и всем грекам, и варварам, которые в таком огромном числе погибли из-за него…
Протезилай. Правда! Ну, тебя, Парис проклятый, я не выпущу из рук!
Парис. Несправедливо это, Протезилай, несправедливо! Мы с тобой – два сапога пара. И я был так же страстно влюблен, тому же богу, что и ты, покорствовал и я! Сам знаешь, тут уж ничего не поделаешь, знаешь, что бог этот вертит нами и что противиться ему невозможно!
Протезилай. А ведь правда твоя! О-о! Если бы мне можно было поймать здесь Эрота!!!
Эак. А я и Эрота пред тобой стану защищать! Он ведь скажет, что, поддавшись любви, ты так же виноват, как и Парис, и в смерти своей не вини никого другого, кроме себя, за то, что, позабыв молодую жену, ты под Троей так безрассудно и неосторожно бросился вперед, жаждая славы, – за то первым и погиб при самой высадке!..
Протезилай. А я и себя стану пред тобой оправдывать Эак: виноват в этом не я, а Судьба, и извеку так было предопределено!
Эак. Вот это так! Так за что ты этих-то обвиняешь?!
Диоген. Не Геракл ли это?! Ей-богу, он! Лук, палица, львиная шкура, его рост… Это действительно Геракл! Так ты умер, хоть и сын Зевса? Скажи ты мне, детинушка, ты мертв? А я-то на земле приносил тебе жертвы, как богу!..
Геракл. И законно приносил: сам-то Геракл на небе, с богами, и женат на лепоногой Тебе, а я – его тень…
Диоген. Как ты говоришь? Тень бога? Да разве возможно кому-нибудь наполовину быть богом, а другой половиной умереть?
Геракл. Конечно, не он умер, а я – его образ.
Диоген. А, понимаю! Он тебя подсунул Плутону вместо себя: ты вместо него умер.
Геракл. Да-да, в таком роде.
Диоген. Но как же Эак, такой внимательный, не досмотрел, что ты не он, и принял тебя, поддельного Геракла, за настоящего?!
Геракл. Да я очень похож на него.
Диоген. А, вот что! Как две капли воды?! Но послушай-ка, не наоборот ли, может быть, ты-то и есть Геракл, а тот, твоя тень, на небе женат на Тебе?
Геракл. Нахал ты и болтун. Если не перестанешь шпынять меня, сейчас узнаешь, чья я тень!..
Диоген. Вижу я твой лук… Да мне чего бояться, раз я уже умер? А лучше скажи-ка, ты вместо того-то твоего Геракла, когда он был жив, ты тоже был с ним как его тень? В жизни, может быть, вы оба были одно, а когда умерли, так и поделились: один вознесся к богам, а ты, тень, как и следовало, в ад проследовал?
Геракл. Не след бы и разговаривать с такой придирой, но, уж так и быть, слушай: что в Геракле было амфитрионово, то и умерло, и я и есть это все, а что зевсово – то на небе с богами.
Диоген. А, теперь понимаю хорошо! Значит, Алкмена родила вас двух, составивших одного Геракла: одного – от Амфитриона, другого – от Зевса, только не заметили, что тут два близнеца!
Геракл. Да нет, дурак! Оба мы вместе были он сам!
Диоген. Да очень это нелегко понять, что два Геракла были один, разве вот вы были вроде как бы кентавры, так сказать: сросшийся бог и человек.
Геракл. А разве не видишь ты, что все так же сросшись: из души и тела? И что же тогда мешает душе, так как она от Зевса, быть на небе, а мне, смертному, быть с мертвыми?
Диоген. Но, милейший мой Амфитрионыч, это было бы хорошо, если бы ты был телом, а то, так как ты теперь уже бестелесная тень, то выходит, что ты сделал Геракла уже тройственным.
Геракл. Как тройственным?
Диоген. Да так: один на небе, ты вот – с нами, тень, а тело на Эте, обратившееся уже в прах. Вот и выходит – вас трое! Сообрази же, кого третьего ты придумал бы в отцы для своего тела?
Геракл. Шпынь ты и крючок… Да кто ты такой?
Диоген. А я тень Диогена синопца. И сам я постоянно не с богами, славу Богу, а с лучшим из мертвых – с Гомером – и смеюсь над всякой болтовней…
Диоген. Антисфен! Кратес! Делать нам нечего – не пойти ли нам прогуляться к воротам? Посмотрим на входящих: каковы они и что каждый делает?
Антисфен. Пойдем, Диоген! Интересное, в самом деле, зрелище глядеть, как одни плачут, другие упрашивают, чтоб их отпустили, третьи еле-еле ноги переставляют, так что Гермес их в шею толкает, а они упираются и даже на землю ложатся!..
Кратес. А по дороге я вам расскажу, что я видел, когда я сходил.
Диоген. Расскажи, Кратес! Кажется, ты что-то очень забавное видел.
Кратес. Много шло с нами разного народу, в числе других выделялись Исменодор, наш известный богач, мидийский военачальник Арсак и армениец Орет. Исменодор – он был убит разбойниками около Киферона на пути, кажется, в Элевзин – стонал, руками прижимал рану, горевал по малым своим детям и упрекал себя в неосторожности, что вздумал, имея с собою пять золотых фиалов и четыре чаши, перевалив Кноерон, проходить всего с двумя рабами Елевееры, совсем опустошенными войною. Арсак – человек уже пожилой и, правду сказать, на вид почтенный, – как истый варвар, сердился и ворчал, что идет пешком, и требовал, чтоб ему подвели коня. С ним в самом деле пал и его конь. Они были убиты оба одним и тем же ударом, который ему нанес какой-то фракиец в схватке на Араксе против каппадокийцев: Арсак, как он рассказывал, ехал, слишком опередив всех остальных, и какой-то фракиец, появившись вдруг пред ним, щитом отвел удар копья Арсака, а своим копьем убил сразу его и его коня.
Антисфен. Кратес, могло ли это быть с одного удара?
Кратес. Совершенно свободно, Антисфен: Арсак полетел, выставив вперед свое копье в 20 локтей длины, а фракиец отклонил этот удар щитом, так что копье в него не попало, а сам, припав сию же секунду на колено, выставил свою сариссу, и удар пришелся в грудь коня, который с разбегу пронзил самого себя да так, что и Арсаку копье угодило в пах и проткнуло его насквозь. Видишь, как это вышло: устроила это более лошадь, чем человек. Так вот он и досадовал, что ему такой же почет, как и всем другим, и просился ехать верхом. А Орет так и совсем пал на обе ноги, так что он и стоять не мог, не то что идти. Это у всех мидян: как только они сойдут с коней, они еле идут, как-то на цыпочках, словно меж терновника ступают… Напоследок он бросился наземь, лег и ни за что вставать не хотел, так что Гермес подхватил его да и донес до лодки. Вот я смеялся!
Антисфен. И я, когда сходил, не пристал к другим, но бросил их и, пока они все вопили, побежал себе в лодку и занял там место получше, чтобы удобнее ехать… В дороге те плакали, их рвало, а я-то над ними подтрунивал.
Диоген. Вот какие были у вас спутники, Антисфен и Кратес. А со мной шли ростовщик Блепсий, знаете, из Писы, акарнанец Лампис, предводитель наемников, и Дамис из Кориной, богач. Дамис умер от яду, поднесенного ему сынком, Лампис зарезался от любви к красавице Миртии, а Блепсий, говорят, умер – несчастный! – от голода, да на то и похоже, потому что он шел бледнее смерти и тощ был до последней степени. Я же, хоть знал все это, стал их спрашивать, отчего они умерли. И когда Дамис стал жаловаться на сына, я ему и говорю: «Поделом, брат, ты пострадал: из-за самого себя, если, имея чуть не тысячу талантов и проживая в роскоши девяностый год, восемнадцатилетнему сыну давал по четыре обола к день! А ты, брат, акарнанец, – он стонал и вздыхал по своей Миртии, – что ты обвиняешь Эрота? Себя вини! Как ты, который никогда не трепетал пред врагами и бесстрашно сражался за других, из-за какой-то встречной девчонки плачешь и вздыхаешь?! Да ты притворяешься, милейший!» А Блепсий сам себя винил, что ускорил смерть своею глупостью, что все берег свое золото черт знает для каких наследников, словно по глупости думал жить вечно. Большую они мне забаву доставили своими стонами!.. Но вот мы уж и у ворот. Ну и посмотрим, посмотрим, как сюда издали подходят… Господи! Сколько тут их, какая пестрая толпа. И все-то плачут: кроме вот этих новорожденных младенцев, плачут и глубокие старики… И что это у них такая любовь к жизни?! Спрошу-ка я вот этого старика… Чего ты плачешь, умерши в таких годах? О, чем ты жалеешь, друг любезный, приходя сюда в таких летах?! Или ты был где-нибудь царем?
Нищий. Какое!
Диоген. Ну, сатрапом?
Нищий. Да нисколько!
Диоген. Ну, так ты был богат и тебе жалко, что, умерши, ты потерял свою роскошную жизнь?
Нищий. Да ничего подобного… А лет мне под 90, жил я бедно, рыбачил кой-как – просто сказать, нищий я, бездетен, да еще и хром я и еле вижу…
Диоген. И ты все-таки желал жить?
Нищий. Вестимо… Любо жить и видеть свет… а умирать страшно неохота…
Диоген. В детство ты, старик, впадаешь и судишь как ребенок, хоть ты почти ровесник перевозчику этому!.. Ну что же сказать о молодых, если и такие старики любят жизнь, хоть бы им следовало гнаться за смертью, как за лекарством от бед старости!.. Но пойдем-ка назад, чтобы кто-нибудь не подумал, что мы хотим улизнуть, что все у ворот вертимся…
Кратес. Знавал ты, Диоген, Мериха, очень богатого человека, из Коринфа, у которого целый караван торговых судов? Еще его родственник, Аристей, очень богатый человек, ему постоянно приговаривал гомеровский стих: «Иль ты меня срази, иль я тебя»!
Диоген. А почему, Кратес?
Кратес. Они друг за дружкой ухаживали, каждый из-за наследства другого. Они оба были в одних годах, и завещания свои они утвердили: Мерих сделал наследником всего своего состояния Аристея, если сам умрет раньше, а Аристей – Мериха, если этот его переживет. Так они и написали, и ужасно ухаживали один за другим, стараясь друг друга превзойти в лести. И не только гадатели, по звездам ли предсказывающие будущее, или по снам, как халдеи, но сам Пнеийский бог то Аристею обещал счастье, то Мериху: весы колебались в сторону то одного, то другого…
Диоген. Ну, а каков же был этому конец, Кратес? Интересно послушать.
Кратес. Оба умерли в один день, и наследства их перешли к Эвномию и Фразиклу, их родственникам, которые ни о чем подобном не думали, не гадали. Те-то оба поехали из Сикиона в Кирру, а посреди пути их и опрокинуло неожиданным порывом ветра!
Диоген. Вот и прекрасно!.. Мы, пока были в живых, ничего подобного друг другу не замышляли: ни я никогда не молил смерти Антисоену, чтобы унаследовать его батог – у него был здоровенный, оливковый, – ни ты, Кратес, надеюсь, не мечтал наследовать от меня мое имущество: ни глиняную мою бочку, ни мою суму, в которой у меня бывало бобов на целых два дня!
Кратес. Ничего этого мне не нужно было, да и тебе тоже, Диоген… А что было нужно, ты унаследовал у Антисоена, а у тебя я, и это больше и важнее царства Персидскаго!
Диоген. Ты о чем это говоришь?
Кратес. О мудрости, умеренности, правдивости, прямодушии, свободе…
Диоген. Вот это верно, ей-богу! Это богатство я получил от Антисоена и тебе передал, еще увеличив его!
Кратес. А все прочие об этом богатстве не думали, и никто за нами не увивался, чтобы получить часть в таком наследстве, – все на золото зарились.
Диоген. Да и понятно! Что стали бы они делать, получив от нас такое наследство?! Они так от изнеженной жизни испорчены, что словно дырявые мешки: если и всыпать им мудрости, прямодушия, истины – все сейчас просыплется и пропадет, кишка, как говорится, не выдерживает! Словно, как Данаиды, возятся, наливая продырявленную бочку… А золото они и зубами, и когтями, и всякими способами берегут!
Кратес. И вот у нас и здесь остается наше богатство, а они пришли сюда с одним оболом, да и его-то донесли только до Харона!
Диоген. Кариец, чем ты так гордишься, что считаешь себя выше всех нас?
Мавзол. И царской властью, синопец: я царствовал над всей Карией, над частью Лидии, покорил несколько островов, до Милета доходил, подчиняя себе большую часть Ионии. И красив я был, и велик, и мощен в битвах. А всего более горжусь я тем, что в Галикарнасе мне воздвигнут огромнейший памятник, и никому другому нет памятника столь большого и столь изукрашенного превосходными изображениями людей, коней, сделанных как живые из такого красивого камня, что не часто и для храмов такой употребляется. Неужели, по-твоему, я не должен всем этим гордиться?
Диоген. Гордиться царскою властью, красотою и большим памятником?
Мавзол. Ну да, конечно.
Диоген. Но, любезнейший Мавзол, теперь у тебя ведь нет ни прежней силы, ни прежней красоты. Если мы теперь пригласим кого-нибудь судьей красоты, я не знаю, почему бы он предпочел твой череп моему: у обоих у нас голова безволосая, голая, оба мы одинаково оскалили зубы, у обоих нас нет ни глаз, ни носа. А твой памятник и превосходный тот камень Галикарнасцам решительно все равно было бы показывать чужестранцам и хвастаться всем этим, какое бы здание ни было из него сооружено. И ты, милейший, кажется, ничего от всего этого не получаешь, разве что вот только говоришь нам, что ты лучше других, потому что на тебя давят такие отличные камни.
Мавзол. Так это для меня бесполезно, и Мавзол равен Диогену?!
Диоген. Не равен, друг любезный, не равен! Мавзол пойдет стонать, вспоминая то, что на земле и в чем он почитает благо, а Диоген станет смеяться над ним, Мавзол всем будет говорить, что над ним поставлен памятник Артемизией, его сестрою и супругой, а Диоген говорит, что он не знает, есть ли над его телом какой памятник – это его нимало не заботило, – но что он оставил по себе отличную память, прожив честно жизнь, память, которая попрочнее твоей, жалчайший из карийцев, хотя ты и похоронен в таком надежном месте.
Диоген. Что это, Александр? И ты умер, как мы все?!
Александр. Как видишь, Диоген. Да и неудивительно, что я умер, раз я человек.
Диоген. Так оракул Зевса-Аммона соврал, сказав, будто ты его сын? Ты был сыном Филиппа?
Александр. Значит, Филиппа: будь я сын Зевса, я бы не умер.
Диоген. Значит, и на Олимпиаду тоже наврали, будто она жила с драконом, будто его даже видали у нее на ложе, и что ты от этого явился на свет, и что будто Филипп обманывался, полагая, что ты его сын.
Александр. Слыхал я все это, как вот и ты, – теперь же вижу, что не говорили правды ни мать моя, ни пророки Аммона…
Диоген. Но их обман был не бесполезен для тебя, Александр, в твоих делах: многие тебя трепетали, считая тебя за бога… А скажи-ка ты мне, кому ты оставил свою огромную державу?
Александр. А не знаю, Диоген! Я не успел о ней распорядиться или, лучше сказать, только передал, умирая, перстень Пердикке… Чему же ты смеешься, Диоген?!
Диоген. Да как мне не смеяться? Я вспомнил, что выделывала Греция, когда ты только что захватил власть: как тебе льстили, и главою тебя выбирали, и вождем против варваров, иные причисляли тебя к сонму верховных богов, и храмы тебе воздвигали, и жертвы тебе приносили, как сыну дракона!.. А скажи-ка, где тебя македонцы похоронили?
Александр. Лежу я еще в Вавилоне вот уж тридцатый день… Но мой оруженосец, Птолемей, обещается, как только ему удастся восстановить спокойствие вместо продолжающих еще смут, перевезти меня в Египет и похоронить там, чтобы мне стать одним из египетских божеств!..
Диоген. Ну как не смеяться, Александр, видя, что ты еще и в аду-то глупишь и надеешься стать Анубисом или Озирисом! Не надейся, мой божественный! Кто раз переехал через наше озеро и вступил во врата адовы, не выйти тому никуда! Эак не беcпечен, а Цербер не смирен!.. А вот что я хотел бы от тебя услышать, как ты себя чувствуешь, когда вспоминаешь, какое богатство и величие покинул ты, ушедши сюда: телохранителей, оруженосцев, сатрапов, массу золота, порабощенные народы, Вавилон, Бактру, редкостных зверей, почет, славу, весь этот блеск, когда ты появлялся с блестящей диадемой на голове, облеченный в порфиру?.. Тебя не огорчает это, когда приходит тебе на память?.. Что? Ты плачешь, глупенький?! Неужели мудрый Аристотель не выучил тебя не почитать за верное дары счастья?!
Александр. Он-то! Этот льстивейший из всех философов?! Позволь уж мне знать, что сделал Аристотель, что он у меня выпрашивал, чему он меня учил, как он злоупотреблял моею жаждой знания, как он и льстил, и восхищался то моей красотой, словно в этом есть хоть частица истинно хорошего, то моими поступками и богатством, он и богатство почитал благом, но стыдился сам от меня брать. Это был, Диоген, настоящий шарлатан и пройдоха. Изо всей его мудрости только я и вынес, что печалюсь будто о великих благах, обо всем том, что ты только что перечислил!
Диоген. Знаешь, что тебе надо сделать? Я тебе дам средство от этой печали. Лекарства от глупости здесь нет, а ты пей воду из Леты и пей почаще, почаще да побольше. Тогда перестанешь печалиться об аристотелевских благах… Но я вижу Клита, Каллисфена и еще кого-то, которые хотят тебя схватить, чтобы растерзать в отплату за то, что ты с ними сделал… Так ты уж уходи другой дорогой да пей побольше здешней водицы, как я тебе сказал.
Филипп. Ну, Александр, теперь ты не станешь отрицать, что ты мой сын: будь ты сыном Зевса, ты бы не умер?!
Александр. Да сам-то я отлично знал, что я сын Филиппа и внук Аминты, я признал пророчество оракула верным, находя, что это полезно для меня…
Филипп. Что такое? Ты думал, что полезно дать себя в обман жрецам?!
Александр. Не в этом дело, а в том, что варвары трепетали предо мною и никто не противостоял мне, думая, что это значит сражаться с богом, и я легче их покорил.
Филипп. Да кого ты и победил-то из людей, достойных внимания? Ты имел всегда дело с дрянью, которая вооружена луками, маленькими щитами, иногда просто плетеными из ивовых прутьев. Победить эллинов, беотийцев, фокейцев, афинян – это другое дело! Разбить аркадских гоплитов или фессалийскую конницу, элейских или мантинейских копейщиков, фракийцев, иллирийцев, пеонов – это не шутка! А как победили твои войска под начальством Клеарха мидян, персов, халдеев, этих раззолоченых и разряженных воинов, ты разве не знаешь? Они в рукопашную даже и вступать не решились, а бежали прежде чем стрелять в них стали.
Александр. Ну, батюшка, скифы и индейские слоны – это тоже не пустяки! А кроме того, я ведь побеждал без интриг, на измену не надеялся и не покупал победы деньгами. Я ради победы никогда никого не подводил, не нарушал клятв, ничего подозрительного не делал. Эллинов я подчинил себе без пролития крови, а как я наказал фиванцев, ты поди-ка знаешь…
Филипп. Знаю, все знаю: мне рассказал Клит, которого ты дротиком хватил на пиру за то, что он осмелился меня восхвалять по сравнению с твоими делами. Да ты еще, оставив македонскую хламиду и одевшись, как говорят, по-персидски, требовал земных поклонов от македонян, свободных людей, а что уж всего смешнее – стал подражать побежденным!! О другом я уж и не говорю: как ты львами травил благородных людей, как много раз женился, как влюбился в Гефестиона… Слыша рассказы о тебе, я одно только одобрил, именно, что ты не коснулся красавицы жены Дария и позаботился о его матери и сестрах. Это ты сделал по-царски.
Александр. А отваги моей ты не хвалишь, отец? В Оксидраке я первым взошел на стену, а ранен я был много раз!
Филипп. Этого я не похвалю, Александр, не потому, чтобы я думал, что нехорошо иногда царю и получить рану, и подвергаться опасности во главе войска, но потому, что именно для тебя это менее всего подходило, ведь раз тебя считали богом, то видеть, что ты ранен, что тебя выносят из строя истекающим кровью и стонущим от боли, было очень смешно, и оракул Аммона оказывался шарлатаном и вралем, а жрецы его – льстецами. Кто бы мог удержаться от смеха, видя сына Зевса в беспамятстве и нуждающимся в помощи врачей? А теперь, когда ты уже умер, как ты думаешь: немного есть таких, которые глумятся над подделкой, видя хладный труп бога, который уже гниет и смердит, как все тела вообще?! А кроме того, твое признание, что потому ты с большею легкостью побеждал, очень уменьшает славу твоих дел: если это сделано богом, то это вовсе не много.
Александр. Не так думают обо мне люди: они ставят меня вровень с Гераклом и Дионисом. Я покорил страны, куда до меня никто и не проникал!
Филипп. Вот опять ты заговорил как сын Зевса и равняешь себя с Гераклом и Дионисом!.. Не стыдно ли тебе, Александр, что ты не избавился от своей надменности, не познал самого себя и не одумался даже после смерти-то?!
Александр. Меня должно почитать больше, чем тебя, ливиец! Я выше!
Аннибал. Нет, меня!
Александр. Пусть нас рассудит Минос!
Минос. Вы кто такие?
Александр. Это карфагенянин Аннибал, а я Александр, сын Филиппа.
Минос. Ого… оба вы знамениты! А спор у вас о чем?
Александр. О превосходстве: он говорит, что он был лучший полководец, чем я, а я говорю, что всем известно, что не только его военные подвиги, но подвиги всех далеко ниже моих.
Минос. Ну, говорите, только не оба вместе: говори первым ты, карфагенянин!
Аннибал. Я, Минос, здесь извлек ту выгоду, что выучился по-гречески, и в этом-то уж он не выше меня. Я говорю, что наибольшей похвалы заслуживают те, кто, будучи первоначально ничем, затем выдвинулись своими дарованиями и были признаны достойными власти. И вот я, явившись в Иберию во главе незначительного отряда и быв сначала помощником брата, затем, признанный всеми за замечательнейшего человека, достиг высших почестей, покорил кельтиберов, победил западных галатов, перешедши огромные хребты гор прошел по всей Эридапской области, сровнял с землею множество городов, овладел равнинною Италией, дошел до предместий знаменитого города и убил в один день столько воинов, что мерами мерили их перстни, а реки были запружены телами мертвых… И все это я совершил, не называясь сыном Зевса, не представляя себя богом, не ссылаясь ни на какие сны своей матери, а признавая, что я человек, и сражаясь против отличных полководцев и храбрейших солдат, а не против каких-нибудь мидян или ассирийцев, которые бегут еще прежде, чем их погонят, и почти не оспаривают победы у смело нападающего. Александр же, унаследовав власть от отца, распространил ее и усилил, опираясь преимущественно на счастливый случай. Когда он окончательно разбил при Иссе и при Арбелах несчастного этого Дария, он, презрев обычаи родины, потребовал себе поклонения, стал вести развратный индийский образ жизни и на пирушках стал убивать и отсылать на казнь своих друзей. А я, первенствуя в отчизне, не изменил своего характера, и, когда родина под страшным напором огромной массы врагов, переправившихся в Ливию, вызвала меня из Италии, я немедленно повиновался, затем покорно удалился в частную жизнь, а когда меня осудили, я покорно перенес и это. И я все это сделал, хоть я варвар, хоть не получил классического воспитания, хоть не вырос, как Александр, на рапсодиях Гомера и не был учеником знаменитого Аристотеля, сделал благодаря единственно своим природным дарованиям. Вот почему я утверждаю, что я выше Александра. Или он лучше меня, потому что на голове у него диадема? В глазах македонцев это много значит, но нельзя же за это признать его выше благородного воителя, который во всем более обязан своему великому духу, нежели счастью!
Минос. А ведь не дурно он сказал, хоть бы и не ливийцу впору!.. Что ты, Александр, скажешь против?
Александр. Не следовало бы мне просто и говорить с таким наглецом, Минос: общая молва вполне достаточна, для того чтобы ты мог судить, какой я был царь, какой он – разбойник. Но слушай, вкратце возражу ему.
Юношей я выступил на поприще общественной деятельности, я унаследовал колеблющуюся власть, но наказал убийц отца и, быстро устрашив Элладу разорением Фив, был избран греками в предводители. Я не счел достойным себя печься только о Македонском царстве и довольствоваться властью над теми, кого оставил мне отец, – я задумал покорить весь мир. Мне казалась невыносимой мысль, что я не одержу верха над всеми. С небольшим войском переправился я в Азию, выиграл блестящее сражение при Грани и овладел Лидией, Ионией, Фригией и всеми ближайшими областями, затем я подошел к Иссе, где ожидал меня Дарий со многими десятками тысяч войска. И вы знаете здесь, Минос, сколько я вам прислал мертвых в один день!.. Говорят ведь, что перевозчик не успевал всех перевозить в лодке и что многих переправил на наскоро сколоченных плотах. И совершил я это, лично подвергаясь опасности, и даже был ранен. И не говоря уже о том, что совершил я при Тире и при Арбелах, я ведь дошел до Индии, океан сделал я границею своих владений, забрал там слонов, царя Пора взял в плен, конных скифов, народ не незначительный я разбил, перешедши Танаис, в огромном сражении. Друзьям я благодетельствовал, недругов защищал. А если я и казался людям богом, то простительно, что пораженные величием моих дел они этому верили. И в конце концов, я и умер царем, а этот, как, впрочем, и следовало ему, этому кровожадному злодею, жалким беглецом у Прузия во Внеинии. Я не буду говорить, как он покорил италийцев: не силою, а разными пакостями, хитростью, вероломством. Блестящего же и достойного ничего тут не было. А если он меня порицает за роскошный образ жизни, то значит, он забыл, что делал в Капуе, где он проводил все время с развратницами и достойным удивления образом погубил то, что приобрел войной. Если бы я не стремился преимущественно на восток, считая, что запад слишком для меня ничтожен, то неужели же для меня представило бы малейшее затруднение покорить Италию почти без пролития крови, взять Ливию и дойти до Гадеса?! Мне просто казалось это недостойным битв: там и так меня трепетали и называли господином… Я сказал свое, Минос, теперь решай. Довольно того, что сказано!..
Сципион. Решай, однако, не прежде, чем меня выслушаешь.
Минос. А ты кто, любезнейший? Откуда ты, чтобы здесь говорить?
Сципион. Я римлянин Сципион, полководец, покоривший Карфаген и разбивший ливийцев в больших сражениях.
Минос. Ну, что же ты скажешь?
Сципион. Скажу, что я ниже Александра, но выше Аннибала, так как я его, разбив, обратил в постыдное бегство. Как же он нагл, что спорит с Александром, с которым равняться не смею я, его победитель!..
Минос. Вот умно говоришь, Сципион, ей-богу! Итак, первым признается Александр, за ним – ты, а ты, Аннибал, уже затем, третьим. Да и это не мало!..
Диоген. Полидевк, ты ведь скоро уходишь, – если не ошибаюсь, завтра твоя очередь оживать, – так скажи ты, пожалуйста, Мениппу, цинику, если увидишь его где-нибудь, а найти его ты можешь в Коринфе у Краниона или в Ликее, он там смеется над философами, вечно спорящими между собою, скажи ты ему, что, дескать, Диоген зовет тебя, если уж ты довольно насмеялся над тем, что на земле, идти к нему, там ты еще более найдешь того, что достойно смеху! На земле-то у тебя смех еще с сомнением, особенно когда ты касаешься того, что ждет нас за гробом, а в Аиде ты, наверное, будешь беспрерывно хохотать, как вот я теперь, особенно когда увидишь богачей, сатрапов, тиранов такими-то жалкими, такими-то скромными, выделяющихся только своими стонами, когда они бессильно и униженно вспоминают то, что на земле. Скажи ему это да напомни еще, чтобы он приходил сюда, захватив в котомку побольше бобов, да может, найдет он где-нибудь на перекрестке ужин Гекаты, или очистительное яйцо, или что-нибудь в этом роде.
Полидевк. Хорошо, передам, Диоген, только бы мне знать, каков он из себя?
Диоген. Он лысый старик в отрепанном плаще, который разлетается на нем от легкого ветерка, с заплатами всех цветов. Он вечно смеется, особенно над философами-пустозвонами.
Полидевк. По этим признакам найти его легко…
Диоген. Может быть, позволишь дать тебе поручение и к этим философам?
Полидевк. Пожалуйста, мне не трудно…
Диоген. Посоветуй ты им бросить пустословие, не спорить об общих понятиях, не подносить друг другу рогатых силлогизмов, не пускать «крокодилов» и не заниматься такими бессмыслицами, когда учат молодых людей.
Полидевк. А они скажут, что я, порицая их мудрость, сам невежда и неуч.
Диоген. А ты скажи, что бранишь их от меня.
Полидевк. Хорошо, Диоген, скажу.
Диоген. А богачам, милый Полидевк, скажи от меня так: «Что вы, безумцы, бережете золото? Что вы себя мучите, подсчитывая барыши и наживая талант за талантом? Вы, кому скоро придется явиться сюда всего с одним оболом!»
Полидевк. Сказано будет им и это.
Диоген. А силачам и красавцам, коринфцу Мегиллу и борцу Дамоксену, скажи, что у нас здесь нет ни русых волос, ни голубых или черных глаз, ни румянца на щеках, ни крепких мускулов, ни мощных плеч, а все один прах, головы голые и безобразные…
Полидевк. Не трудно и это сказать красивым молодцам.
Диоген. Наконец, скажи ты бедным, ведь много их и всегда они горюют о своих несчастиях и жалуются на нищету, чтобы они не плакали и не вздыхали. Объясни им равенство, какое здесь, скажи, что здесь они увидят богатых ничуть не в лучшем положении, чем они сами. И спартанцам своим, пожалуй, попеняй от меня, что совсем они распустились…
Полидевк. О спартанцах не говори так, Диоген, мне это очень неприятно. А все, что ты сказал о других, я передам.
Диоген. Ну, оставим их в покое, если ты так хочешь… А что те ответят тебе, ты мне после расскажи…
Харон. Послушайте-ка, господа, вот в чем дело. Лодчонка у нас, как видите, маленькая, гнилая, течет она порядком, и коли качнуть ее посильнее, пойдет она вверх дном, а вас вон сколько сразу пришло, и каждый с поклажей… Если со всем этим вы сядете, боюсь, как бы потом вам не пожалеть, а особливо тем, кто плавать не умеет…
Гермес. Так что же нам сделать, чтобы переехать благополучно?
Харон. А вот что я вам скажу. Надо садиться безо всего: все лишнее оставить на берегу. Еле-еле и так моя лодчонка вас поднимет… Гермес, уж ты позаботься, чтобы никто не сел в лодку, кто не гол и не оставил всех вещей, как я говорю. Стань, вон, у сходни да и осматривай, лишнее снимай и заставляй входить голыми.
Гермес. Ладно, сделаем так. Эй ты, первый! Ты кто?
Менипп. Я Менипп. Смотри, Гермес, у меня только котомка, я и батог в озеро кинул, а плаща я, к счастью, и не брал.
Гермес. Ну иди, Менипп, молодец, хороший ты человек. И место занимай возле рулевого, повыше, чтобы тебе за всеми смотреть. А этот красавец кто?
Хармолей. Я Хармолей из Мегары, меня очень любили и за ласки мои платили по два таланта.
Гермес. Бросай ты свою красоту, и свои губы с их поцелуями, и густые свои волосы, и румянец щек, и всю кожу. Ну, вот так, теперь ты готов, иди. А ты кто, сумрачный такой, в порфире и диадеме?
Лампих. Я Лампих, властитель Гелойский.
Гермес. Зачем же ты, Лампих, явился сюда со всем этим?!
Лампих. Затем, Гермес, что нельзя же властителю явиться голым!
Гермес. Властителю конечно, но мертвецу отлично можно. Скидывай-ка все это…
Лампих. Смотри, брошены все украшения…
Гермес. И спесь свою оставь, Лампих, и надменность. Тяжело будет лодчонке, если все это в нее попадет…
Лампих. А диадему-то позволь мне оставить и мой плащ?!
Гермес. Никоим образом! Скидывай и это.
Лампих. Я бросил… Еще что-нибудь?.. Я все скинул, сам видишь…
Гермес. И кровожадность свою, и взбалмошность, и наглость, и гнев – все оставь!
Лампих. Гляди, я совсем гол…
Гермес. Иди, садись!.. А ты кто, махи и ища?!
Дамасий. Я Дамасий, атлет.
Гермес. Оно и видно! Я часто встречал тебя в палестрах.
Дамасий. Верно, Гермес. Пусти же меня голого.
Гермес. Какого голого, милейший, когда на тебе столько мяса?! Скидывай его, не то потопишь ты лодку, едва лишь одной ногой в нее ступишь… И венки эти бросай, и все награды…
Дамасий. Ну, смотри, видишь, я совсем гол, совсем такой, как все другие мертвецы…
Гермес. Так вот лучше: налегке. Ну, ступай. А ты, Кратон, оставь свои изнеженность, богатство, роскошь и пиры, не тащи с собой ни пышных похорон, ни заслуг предков. Оставь свой род и его славу, не вспоминай, что город когда-то тебя чествовал, не вспоминай ни надписей на статуях, ни высокого кургана в твою честь: воспоминания обо всем этом тяжелы.
Кратон. Бросаю, хоть и с сожалением, что поделаешь!..
Гермес. Э-э-э, а ты зачем с оружием? Что это за трофей несешь ты?
Воин. А это за то, что я победил и отличился, город меня почтил.
Гермес. Кидай ты на землю свой трофей! В аду мир, и оружие там не нужно… А это кто с виду такой суровый, строгий, с нахмуренными бровями, с думой на челе и с длинной бородой?
Менипп. А это, Гермес, какой-то философ или, лучше сказать, вместилище пустословия и надувательства. Раздень-ка его, увидишь под одеянием много смешного…
Гермес. Ну, скидывай свой внешний вид, а потом и все прочее… Господи! Сколько он тащил с собой шарлатанства, сколько невежества, задора, сколько тщеславия!.. Сколько пустых вопросов, придирок, запутанных понятий!.. Какое множество бесплодной работы. Господи!.. Болтовни, вздоров, споров о пустяках!.. Да тут и сребролюбие, и сладострастие, и бесстыдство, и гнев, и объедение, и роскошь! Не скроешь, братец, от меня этого, как ты ни прячь! Оставляй и лживость свою, и гордость, и мысль, что ты лучше остальных… Ведь с такою кладью – какую нужно лодку, чтобы тебя поднять?!
Философ. Все это я оставляю, если ты велишь…
Менипп. Да и бородищу свою пусть он оставит, Гермес, долгую, густую! Тут ведь мало-мало мин на пять волосу!
Гермес. Верно-верно, оставляй и бороду!
Философ. А кто же мне ее сбреет?
Гермес. А вот Менипп возьмет плотничий топор, да и отрубит, подложив тебе под бороду сходню…
Менипп. Нет, Гермес, дай-ка я пилой, так будет смешнее…
Гермес. Хорошо и топором… Вот так. Ты теперь стал гораздо человекообразнее без козлиной своей бороды…
Менипп. Хочешь, немного подрежу я ему и брови?!
Гермес. Валяй! Слишком уж он их насупливает, словно невесть бог о чем размышляет… Это что такое? Ты еще и плачешь, сволочь несчастная? Робеешь пред смертью?.. Ну, пошел!..
Менипп. Он украдкой несет еще одну штуку очень тяжелую!..
Гермес. Что такое?
Менипп. Лесть, которая бывала ему очень полезна на земле.
Философ. Ах, Менипп, так и ты оставь свою независимость, свободу речи, свою беспечальность, вольность, смех… Ты из всех один смеешься здесь…
Гермес. Нет-нет, держи все это: это легко, отлично переносимо и даже полезно в нашем пути. А ты, ритор, бросай все свои обороты, свою широковещательность, свои антитезы и уподобления, периоды, варваризмы и вообще всю тяжеловесность речи…
Ритор. Ну смотри, все бросаю.
Гермес. Ну, готово! Отдавай причалы, снимай сходни, принимай якорь… Ставь парус, правь, перевозчик!.. В добрый путь! Что вы стонете, несчастные, а особливо ты, философ, что только что бороды своей лишился?!
Философ. Потому стону, Гермес, что я считал душу бессмертной!..
Менипп. Врет он, врет, кажется, другое его печалит!..
Гермес. А что?
Менипп. А то, что больше не будет он есть роскошных обедов, а потом потихоньку ото всех не выйдет ночью, закрыв голову плащом, чтобы шататься всю ночь но всяким вертепам, а поутру не будет опять, надувая юношество якобы мудростью, собирать с них деньги – вот что его печалит…
Философ. А ты, Менипп, небось, не горевал умирая?!
Менипп. Я?! Да я сам, никто меня не звал, бросился навстречу смерти!.. А что это? Сквозь наши разговоры шум какой-то слышится, словно с земли кричат?..
Гермес. Да, Менипп, да и не с одного места, а там люди, сами собой сбежавшись на сходку, радуются лампиховой смерти: жену его схватили другие женщины, а в детей его, совсем еще маленьких, другие дети швыряют камнями. В Синопе хвалят ритора Диофанта, выступившего с речью в честь нашего Кратона… А там убитая горем мать Дамасия начинает с другими женщинами надгробные ему причитания. О тебе, Менипп, никто не плачет, один ты лежишь себе спокойно!..
Менипп. Нет! Ты сейчас услышишь, как жалобно-жалобно завоют собаки, как вороны станут хлопать крыльями – это они, собравшись, хоронят меня.
Гермес. Молодец ты, Менипп!.. Но вот, мы уже переехали, так вы идите теперь в судилище прямо вон по той дороге, а мы с перевозчиком будем перевозить других…
Менипп. Счастливого пути, Гермес!.. Ну, пойдем и мы!.. Чего вы еще мешкаете?! Всем нужно судиться, и наказания, говорят, жестокие! Кому – колесо, кому – камни, кому – коршуны!.. Все-все будет на совесть разобрано!..
Харон. Давай за перевоз деньги, паршивый…
Менипп. Кричи себе, дядя, если тебе это приятно…
Харон. Деньги давай, говорю, за перевоз!
Менипп. С того, у кого нет ничего, ничего ты не получишь…
Харон. Да разве есть человек, у которого бы обола не было?!
Менипп. Не знаю, есть ли другой, а у меня нет.
Харон. Разорву тебя, сволочь, ей-богу, если не заплатишь!
Менипп. А я тебе башку батогом прошибу!
Харон. Так задаром ты столько проехал?!
Менипп. Вон пускай Гермес за меня заплатит, он меня сюда привел.
Гермес. Черт побери! Мне-то что?! Стану я еще и платить за мертвых!
Харон. Не отстану я от тебя!
Менипп. Тогда вытаскивай свою лодку и жди. Но все-таки, коли у меня ничего нет, так что ты возьмешь?
Харон. Не знал ты, что ли, что придется платить?!
Менипп. Знал, да нет у меня ничего… Что же? Из-за этого мне было не умирать, что ли?
Харон. Ишь ты, один ты будешь хвастать, что даром переехал!
Менипп. Нет, брат, не даром: я воду отливал, я и веслом работал, да и не плакал я один из всех переезжавших…
Харон. Да это же не плата! Обол подавай, иначе непорядок!
Менипп. Так вези меня сейчас на землю!
Харон. Шутки, брат, шутишь, чтобы мне еще и битым быть от Эака!
Менипп. Ну, так не приставай!..
Харон. Показывай, что у тебя в котомке?!
Менипп. Пожалуйста: просо и ужин Гекаты!
Харон. Откуда ты взял, Гермес, этого пса?! Что он молол по дороге, как задирал, приставал к переезжавшим да распевал, когда все вздыхали.
Менипп. Не знаешь ты, Харон, кого ты привез: это человек поистине свободный, которому все все равно, – это Менипп!
Харон. Ну, уж если ты мне когда-нибудь попадешься!!!
Менипп. Да вот, если попадусь, только ведь, милейший, дважды к тебе никто не попадает!
Менипп. Ради самого Плутона, Эак, покажи мне все в аду!
Эак. Все это, Менипп, нелегко, а вот главное – смотри. Это, ты знаешь, Цербер, а лодочника, который тебя перевез, и озеро, и Пирифлегетон ты видел, входя…
Менипп. Это я знаю. Знаю, что ты здесь за привратника, видел я и господина нашего, и Эринний, а ты мне покажи древних людей, особенно же самых знаменитых!
Эак. Вот это – Агамемнон, это – Ахиллес, это вот, рядом – Идоменей, это – Одиссей, там – Аякс, Диомед и лучшие из ахейцев!..
Менипп. Эге, Гомер, как невидны и ничтожны под землей главные персонажи твоих рапсодий! Все это прах, тлен, поистине пустые головы! А это кто, Эак?
Эак. А это – Кир, а это – Крез, за ними – Сарданапал, за ним – Мидас, а это вот – Ксеркс…
Менипп. А, так это перед тобой, сволочь, трепетала Эллада? Это ты через море мост построил, ты заставлял корабли проплывать через горы?! А Крез вот каков… А Сарданапала позволь мне, Эак, треснуть по башке?!
Эак. Нельзя! Нельзя! Разлетится у него череп: он у него бабий…
Менипп. Ну, так я хоть плюну в рожу этому андрогину…
Эак. А хочешь, покажу тебе мудрецов?
Менипп. Ах, ради Бога!..
Эак. Первый, это тебе Пифагор!..
Менипп. Здравствуй, Эвфорб, или Аполлон, или как тебе угодно!
Пифагор. Здравствуй, Менипп!
Менипп. Что это? Бедра-то у тебя не золотые?
Пифагор. Да, не золотые… А посмотри-ка, нет ли у тебя в котомке чего съедобного?..
Менипп. Есть бобы, да ведь ты их есть не станешь…
Пифагор. Давай-давай!.. У мертвых другие взгляды! Я знаю теперь, что бобы это не головы наших предков…
Эак. Это воет Солон, сын Экзекестида, там – Фалес, за ними – Питтак и остальные. Здесь они все семеро, как видишь…
Meнипп. И одни они только, Эак, здесь веселы и беспечальны!.. А этот вот, весь в пепле, словно картофель, печенный в золе, в пузырях, это кто такой?
Эак. А это Эмпедокл, Менипп, он из Этны явился полуподжаренным…
Менипп. Друг ты мой медноподошвенный, с чего это ты бросился в кратер?
Эмпедокл. От меланхолии, Менипп…
Менипп. Нет, братец, от тщеславия, самонадеянности и необдуманности… Вот что тебя поджарило с самими сандалиями, да этого ты и стоил!.. Нисколько тебе твоя выдумка не помогла – ты оказался мертвым… А где здесь Сократ, Эак?
Эак. А он обыкновенно беседует с Нестором и Паламедом…
Менипп. Мне бы очень хотелось его видеть, если он здесь…
Эак. Видишь вон того плешивого?
Менипп. Да здесь все плешивые, так что это здесь общая примета.
Эак. Я говорю вон о том безносом…
Менипп. И это опять то же: безносы все…
Сократ. Ты меня спрашиваешь, Менипп?
Менипп. Тебя-тебя, Сократ…
Сократ. Ну, что в Афинах?
Менипп. Говорят, там чуть не вся молодежь философствует… И, судя по их виду и важности, это истинные философы…
Сократ. Много я таких видал…
Менипп. Видел ты, кажется, каковы явились сюда после тебя Аристинн и сам Платон: один в прах раздушенный, а другой научившийся, как служить сицилийским тиранам…
Сократ. А что обо мне думают?
Менипп. В этом отношении ты счастливец, Сократ: все находят, что ты был удивительный человек и все знал, в сущности, надо уж сказать правду, ничего не зная!
Сократ. Я сам это им и сказал, а они считали это за ироническое замечание…
Менипп. А кто это с тобой?
Сократ. А это, Менипп, Хармид, Фадр и сын Клинии…
Менипп. Значит, Сократ, и здесь ты не бросаешь своих привычек и не удаляешься от общества красивых?
Сократ. Да что же нам другого-то делать? Оставайся ты с нами, если хочешь…
Менипп. Нет, очень благодарен! Я пойду к Крезу и Сарданапалу и постараюсь поселиться поближе к ним… Мне кажется, что немало я посмеюсь над их причитаниями…
Эак. Ох, да и мне пора, а то еще не убежал бы кто тайком. В другой раз ты, Менипп, остальное посмотришь…
Менипп. Ступай-ступай! На этот раз довольно!..
Крез. Плутон, мы не можем выносить, что с нами живет этот пес Менипп, так что или ты его куда-нибудь убери, или мы переедем в другое место!
Плутон. Чем же он вам мешает? Он такой же покойник…
Крез. А вот в то время, как мы вздыхаем и горюем, вспоминая то, что на земле: Мидас – свое золото, Сарданапал – свое широкое житье, я, Крез, – свои сокровища, – он насмехается и дразнится, называет нас холопами и дрянями, а не то песнями своими мешает нашим стонам… И вообще, он невыносим!
Плутон. Что это они говорят, Менипп?
Менипп. Правду говорят, Плутон, терпеть я не могу этих жалких людишек, которым мало того, что они скверно жили, надо им еще и мертвецами-то вспоминать и жалеть о том, что они оставили! Для меня огромное удовольствие их задирать…
Плутон. Не надо этого! Ведь они жалеют не пустяков…
Менипп. Да что, и ты поглупел, Плутон?! Ты соглашаешься, что им и следует стонать?!
Плутон. Ах нет, но мне хочется, чтобы вы не ссорились!..
Менипп. Ну так вот же вам, жалчайшие из лидийцев, фригийцев и ассирийцев, не перестану я! Куда бы вы ни пошли, пойду и я за вами, буду к вам приставать, петь, смеяться!..
Крез. Каково нахальство!
Менипп. Нет! Настоящее-то нахальство было то, что вы делали, когда требовали, чтобы вам поклонялись, когда вы оскорбляли свободных людей и совсем забывали о смерти! Вот теперь и плачьтесь, что того уж нет!..
Крез. Господи! Какого богатства у меня нет!
Мидас. Какой массы золота у меня!
Сарданапал. А я какие пиры задавал!
Менипп. Ну и прекрасно! Плачьте себе, а я вам буду подпевать: «Познай себя», «Познай себя», – это самый лучший припев для ваших вздохов!
Менипп. А где здесь, Гермес, красавицы и красавцы? Уж ты мне, новичку, покажи…
Гермес. Недосуг мне, Менипп… Да ты просто посмотри вон туда направо: там Гиацинт, Нарцисс, Пирей, Ахиллес, Тиро, Елена, Леда – все, что издавна знамениты красотой…
Менипп. Да я вижу одни кости и черепа без кожи, и все друг на друга похожие…
Гермес. Это и есть те самые, кем восторгались поэты, эти кости, к которым ты относишься так пренебрежительно!
Менипп. Ну хоть Елену мне укажи, я не могу ее отличить…
Гермес. Вот этот череп, это Елена!
Менипп. Так из-за этого-то была снаряжена со всей Эллады тысяча кораблей, погибло столько эллинов и варваров, такие цветущие города были вконец разрушены?!
Гермес. Ну, ты не видал ее, Менипп, живою! И ты бы сказал, что из-за такой женщины стоит много и долго страдать! Ведь и цветы, если глядеть на них, когда они утратили свежесть, кажутся безобразными, а когда они свежи и благоухают, как они прекрасны!
Менипп. Вот я и удивляюсь, Гермес, как это эллины не одумались, принимая столько трудов из-за предмета столь недолговечного и непрочного…
Гермес. Ну, мне некогда с тобой философствовать, ты иди себе, куда тебе угодно, а я пойду перевозить новых мертвых…
Нирей. Погоди, вот Менипп рассудит, кто красивее! Скажи, Менипп, ты не находишь, что я красивее?
Менипп. Да кто вы такие? Мне прежде всего надо это знать.
Нирей. Нирей и Терсит.
Менипп. Который же Нирей и который Терсит? Это совсем не видно!
Терсит. Вот и выходит, что ты похож на меня и вовсе уж не так отличаешься, как тебя расхвалил слепой Гомер, говоря, что ты всех красивее, а вот я – и плешивый, и большеголовый – вовсе не показался хуже нашему судье. Взгляни, Менипп, кого еще ты признаешь красивее?!
Нирей. Меня, сына Аглаи и Харона, меня, красавца из красавцев меж всеми, сошедшимися под Троей…
Менипп. Да, но не под землей! Кости у вас одинаковы, а голова твоя только тем и отличается от терситовой, что ее легче расшибить: слабая она и нет в ней ничего мужского.
Нирей. Да спроси Гомера, каков я был, когда ходил в поход вместе с ахейцами!
Менипп. Ты мне басни-то не рассказывай. Я ви-жу, каков ты теперь, а то знают те, что тогда были.
Нирей. Так я ничуть не красивее его, Менипп?!
Менипп. Ни ты, ни он не красивее: в аду один почет всем и все похожи друг на друга.
Терсит. С меня и этого довольно!
Менипп. Что ты тут вопишь, Тантал? Что клянешь себя, стоя в воде?
Тантал. Я умираю от жажды, Менипп!
Менипп. Господи! Ты до того ленив, что не хочешь напиться, нагнувшись или хоть зачерпнув воды руками?!
Тантал. Даром, Менипп, нагнусь: вода убегает, как только почувствует, что я к ней приближаюсь… Если же я зачерпну и понесу ко рту, не успею еще губ омочить, проскользнет вода у меня меж пальцами и как-то сразу руку оставит сухой!..
Менипп. Диво дивное с тобой творится, Тантал! Но скажи ты мне, зачем тебе и пить-то? Ведь тела, которое могло бы испытывать голод и жажду, у тебя нет, оно похоронено там, где-то в Лидии, а ты же тень, как можешь пить или терпеть жажду?
Тантал. В том наказание мое, что душа моя хочет пить, словно тело!..
Менипп. Ну, положим, что так, что тебя наказывают жаждой, да тебе-то что?! Умереть, что ли, ты опасаешься от жажды? Так ведь, кажется, другого ада после этого нет, и отсюда умереть в другое место нельзя…
Тантал. Верно все это. И это тоже наказание мое, что я хочу пить, хоть это мне не нужно…
Менипп. Пустое ты мелешь, Тантал, тебе, ей-богу, нужно лечиться от сумасшествия. У тебя совсем наоборот выходит, чем у тех, кто укушен бешеными собаками: не водобоязнь, а жаждобоязнь!..
Тантал. He поможет мне, Менипп, никакое лекарство! Такова уж моя доля!
Менипп. Бог с тобой, Тантал, не пьет никто из мертвых, ведь это же невозможно, а не все, как ты, якобы в наказание жаждут убегающей от них воды…
Менипп. Я слышал, Хирон, что ты, быв богом, пожелал умереть?
Хирон. Верно, Менипп, и, как видишь, я умер, хотя мог быть бессмертным.
Менипп. Как же это тобой овладело желание смерти, ненавистнейшей большинству?
Хирон. Тебе, как умному человеку, я скажу: не сладко было мне тянуть бессмертие.
Менипп. Не сладко было жить и видеть свет?!
Хирон. Да, Менипп, не сладко: приятным я считаю нечто разнообразное, а не простое. Пока я жил, я звал все одно и то же: солнце, свет, пищу; часы сменялись такими же часами. Все совершалось как по заведенному порядку: одно следовало за другим. Я был наполнен однообразными ощущениями. А наслаждение не в том, что всегда, а в том, что иногда.
Менипп. Это правда, Хирон. Ну, а в аду ты как поживаешь, раз уж, предпочтя его, ты сюда пришел?
Хирон. Да ничего себе, Менипп. Равенство – устройство хорошее, а разница невелика, на свету ли жить или в темноте. А кроме того, здесь не как на земле: не знаешь ни голода, ни жажды – совершенно свободен от всего подобного…
Менипп. Смотри, Хирон, как бы себе не стать в противоречие с самим собой и не попасть в circulus vitiosus!
Хирон. Как так?!
Менипп. А так, что если в жизни тебе было противно однообразие, то и здесь оно может надоесть, потому что и здесь одно и то же, и тогда тебе захочется какой-нибудь перемены, захочется отсюда в какую-нибудь другую жизнь, а это, кажется, невозможно!
Хирон. Ну, так что же делать?
Менипп. Я так думаю, что, как говорится, мудрый должен довольствоваться тем, что есть, любить его и ничего не считать невыносимым.
Менипп. Цербер, Цербер, я тебе родня: меня все зовут псом… Скажи мне, ради самого Стикса, каков был Сократ, когда он сходил к вам? Ты ведь пес божественный и не только лаять, а когда хочешь, и по-человечески говорить можешь…
Цербер. Издали, Менипп, казалось, что он идет навстречу смерти с бестрепетным лицом и смерти не очень-то боится и что он хочет это показать стоявшим за входом… Но когда он спустился в преисподнюю да увидел мрак кромешный, как я, когда он тут замешкался, хватил его по-собачьи за ногу, он как заплачет, словно малый ребенок… Совсем как другие…
Менипп. Так что, и он был просто софист, а не серьезно презирал смерть?
Цербер. Нет, когда он увидел, что уж ничего не поделаешь, он вдруг взял себя в руки, словно и не против желания подвергается тому, что должен испытать всякий, так что все присутствующие удивились. Вообще же о всех таких людях я могу сказать, что до входа они тверды и мужественны, ну, а здесь, внутри, они горюют взаправду.
Менипп. А как по-твоему, я хорошо сошел сюда?
Цербер. Ты один, Менипп, действительно достоин своей породы, да до тебя вот Диоген: вы вошли сюда без принуждения, без стонов, но добровольно, со смехом, вздохи оставив другим.
Менипп. Тирезий, положительно не могу я решить, слеп ты или нет, ведь у всех у нас так же нет глаз, а только их места… Да и относительно всего остального невозможно сказать, кто Финей, а кто Линкей. Понаслышке же от поэтов я знаю, что ты был прорицатель и «обоего пола особа»: и мужчина, и женщина. Так скажи ты мне, ради самого Создателя, когда ты больше наслаждался жизнью – когда ты был мужчиной или лучше быть женщиной?
Тирезий. Гораздо лучше дело женское, Мениппа, спокойнее. Женщины и над мужчинами командуют, и не надо им ни в походы ходить, ни стражу нести в гарнизонах, ни в народном собрании рассуждать, ни в судилищах заседать…
Менипп. Ты, значит, не читал, Тирезий, еврипидовой «Медеи», что там говорит она о несчастной женской доле: женщины ведь должны нести ужасные муки родов… А кстати, скажи мне, жалобы Медеи навели меня на эту мысль: ты и рожал, когда был женщиной, или ты был неплоден и потомства на земле не оставил?..
Тирезий. Какие вопросы, Менипп…
Менипп. Да что ж тут особенного… Ответь, пожалуйста, Тирезий, если только можно!..
Тирезий. Я не был неплоден, но и не родил…
Менипп. Прекрасно… А хотел бы я знать, то, что для этого особенно нужно, ты имел?
Тирезий. Ну, конечно, имел…
Менипп. А это все, женское, постепенно у тебя пропадало, и ты мало-помалу обращался в мужчину и обрастал бородой, или сразу из женщины делался мужчиной?
Тирезий. Не понимаю, к чему эти вопросы… Ты, кажется, просто не веришь, что это было?
Менипп. Не надо таким штукам ни верить, ни не верить, Тирезий, но, чтобы поломать в себе дурака, должно рассмотреть, возможно это или невозможно!
Тирезий. Этак ты не поверишь и в других случаях, когда услышишь, что некоторые женщины обращались в птиц, в деревья, в животных, как, например, Аэдон, Дафна или дочери Ликаона?
Менипп. Когда встречусь с ними, тогда посмотрю, что они будут говорить. А ты, друг любезный, предвещал и тогда, когда был женщиной, или Предвещателем мог ты быть, только когда был мужчиной?
Тирезий. Видишь, ты ничего обо мне не знаешь: не знаешь, как я разрешил спор богинь, как Гера меня за это ослепила, а Зевс в утешение дал мне дар пророчества…
Менипп. Все еще ты, Тирезий, носишься со своим вздором?! Ты поступаешь в этом отношении как настоящий прорицатель: у них ведь обычай – ничего здравого не говорить…
Менипп. Ну вот, Трофоний и Амфилох! Оба вы мертвецы, а удостоились, уж не знаю как, храмов, почитаетесь за прорицателей, а иные легковерные люди думают, что вы боги!
Амфилох. Мы-то чем же виноваты, если они по глупости так думают о мертвых?!
Менипп. Но они бы этого не думали, если бы при жизни вы не проделывали разных штук, якобы зная наперед будущее и умея его предсказывать.
Трофоний. Ну, Менипп, Амфилох пусть сам говорит, что следует ему ответить о себе, а я герой, и я предсказываю, если кто ко мне обращается… Да ты, кажется, вовсе и не бывал в Лебадии?! Так ты и не поверишь ничему!
Менипп. Что такое?! Если я не был в Лебадии, если там, вырядившись дурацким образом в белые одежды, с особыми лепешками в руках не пролезал в узкую пещеру, так я не могу понять, что ты такой же мертвец, как и мы, и отличаешься только своим шарлатанством?! Да и помимо предвещанья, что такое герой? Я не понимаю.
Трофоний. Герой – это соединение бога и человека!
Менипп. Так что выходит, это не бог и не человек, а частью то, частью другое? Так куда же теперь-то у тебя девалась твоя божественная половина?
Трофоний. Спроси, Менипп, оракула в Беотии!
Менипп. Не понимаю я, Трофоний, что ты и говоришь… А что ты доподлинный мертвец, это я отлично вижу…
Гермес. Послушай, братец, посчитаемся-ка, сколько уж ты мне должен, чтобы потом нам не спорить.
Харон. Посчитаемся, Гермес, расчет – самое разлюбезное дело.
Гермес. Я привез тебе по твоему заказу якорь, 5 драхм.
Харон. Дорогонько…
Гермес. Клянусь Плутоном, я заплатил 5 драхм да за ремень 2 обола.
Харон. Ну, считай, 5 драхм 2 обола.
Гермес. Потом – шило для паруса. Заплатил 5 оболов.
Харон. Считай их.
Гермес. Да вару, чтоб дыры на лодке замазать, да гвозди, да пеньки на канат – всего на 2 драхмы.
Харон. Ладно, это стоит.
Гермес. Вот и все, если мы чего не позабыли при счете… Когда же, говоришь, отдашь?
Харон. Сейчас мне, Гермес, невозможно. Вот, если чума или какая-либо война пошлет нам народу побольше, тогда мне удастся разжиться, собирая денежки за перевоз.
Гермес. Так что же, мне напастей каких вымаливать, чтоб свое получить?!
Харон. Невозможно иначе, Гермес, теперь, сам видишь, к нам мало приходят: мир, вишь.
Гермес. Ну, да так-то все же лучше, хоть и придется мне от тебя долг подождать. А, кстати, знаешь что, Харон, прежде-то какие приходили люди: храбрые, окровавленные, израненные большею частью… А теперь – тот умер от зелья, поднесенного сыном либо женой, тот от обжорства, брюхо по колено отрастив. Все бледные, тщедушные, на тех совсем не похожие… И кажется, чуть не все приходят, потому что одни против других козни строили из-за денег!
Харон. О деньгах всего больше думают!..
Гермес. Так что, пожалуй, и мне не грех поназойливее от тебя требовать должок-то?!
Плутон. Знаешь ты старика, старого-престарого, богача Евкрата, у которого детей нет, а охотников на его наследство видимо-невидимо?
Гермес. Сикионца? Знаю, ну что же?
Плутон. Оставь ты его, Гермес, сверх 90 лет, которые он уже прожил, жить в прибавку еще столько же, а если можно, так и больше, а приживальщиков его, мальчишку Харина и Дамона, и остальных всех забери сюда помаленьку.
Гермес. Это будет уж совсем дико!
Плутон. Нисколько не дико, а вполне справедливо: чего они молятся, чтобы старик умер?! Чего они подбираются к его денежкам, хоть совсем они ему не родня?! А особенно противно, что молятся они об этом, а для вида как за ним ухаживают! Когда он хворает, всем ясно, о чем они замышляют, а они дают обеты принести жертвы, если ему полегчает. Ужасно противна их бессовестность… Вот и пусть он будет бессмертен, а они пожалуют сюда наперед его, понапрасну облизываясь на его наследство.
Гермес. Будет смеху над ними, над разбойниками! Но ведь и тот-то их прикармливает и поддерживает надеждами, кажется, вот-вот на ладан дышит, а он живет себе лучше молодого… А они-то, около него живучи, наследство, уж, так сказать, поделили и расположили себе жизнь самым лучшим образом…
Плутон. Ну, вот и пусть со старика спадет старость, и он пусть явится юношей, как Иолей, а они посреди надежд, лишившись богатства, о котором они грезили во сне и наяву, пусть пожалуют сюда: злым – злая и смерть.
Гермес. Хорошо, Плутон, я предоставлю их тебе сюда одного за другим. Их там, кажется, семеро?
Плутон. Тащи их всех! А тот, из старика став юношей, их еще и хоронить будет…
Терпсион. Справедливо это, Плутон, что я умер в тридцать лет, а Нукрит, которому за девяносто, живет себе?!
Плутон. Очень справедливо, Терпсион, он живет, потому что не молит смерти никому из друзей, а ты все время желал ему конца, зарясь на наследство.
Терпсион. Да разве и не надо так, чтобы старик, который уже не может пользоваться богатством, умирал, уступая место молодым?
Плутон. Ну, ты это, Терпсион, выставляешь новый закон, чтобы тот, кто уже не может пользоваться своим богатством для наслаждений, сейчас и умирал! Судьба и природа иначе распоряжаются.
Терпсион. Вот за эти распоряжения я их и обвиняю! Надо, чтобы все шло по порядку: чтобы сначала умирал старший, потом тот, кто за ним по летам, чтобы никак не происходило замешательства и чтобы не жил дряхлый старик, у которого осталось каких-нибудь три зуба, почти слепой, который бродит, поддерживаемый четырьмя слугами, глухой, с гноящимися глазами, почти ничего не понимающий живой мертвец, предмет насмешек молодежи, и чтобы не умирали красивейшие и здоровые юноши! «Не течет река обратно». Или уж по крайней мере нужно, чтобы было известно, когда кто из стариков умрет, чтобы понапрасну им не прислуживать. А то теперь саночки-то возишь, а кататься не дают…
Плутон. Нет, Терпсион, это гораздо разумнее, чем тебе кажется. А зачем вот вы на чужое рот разеваете и втираетесь в дом к бездетным старикам?! За то и вызываете насмешки, когда они же вас хоронят, и это весьма приятно многим. И чем больше вы молитесь, чтобы они умерли, тем более всем приятно, когда вы умираете раньше их. Новую это вы штуку придумали – проникаться любовью к старухам и старикам, а особенно к бездетным: у кого есть дети, те любовью вашею не пользуются. Впрочем, многие из стариков, поняв, что любовь ваша – лишь хитрость, имея своих детей, делают вид, что терпеть их не могут, чтобы видеть около себя преданных людей… Но потом в завещаниях забыты те, кто чуть на руках их не носили, – и природа, и любовь к детям, как это и справедливо, торжествуют над всем, и те лишь тайно скрежещут со злости зубами!
Терпсион. Ах, это верно!.. А Фукрит этот – сколько у меня сгубил! Все казалось, что вот-вот он умрет. Когда я приходил к нему, он так стонал, так кряхтел из самого нутра, словно птенец, только что вылупившийся, что я, уверенный, что скоро-скоро он ляжет в гроб, делал ему множество подарков, чтобы не превзошли меня в любезности другие, увивавшиеся около него. И сколько ночей провел я без сна от забот, все вычисляя и планируя! Это и в могилу меня свело: бессонные ночи да заботы. И несмотря на все мои ухищрения, он же недавно посмеивался на моих похоронах!
Плутон. И прекрасно, Фукрит, и живи сколько влезет, в своем богатстве, надсмехаясь над расчетами подобных господ… И не раньше ты умрешь, как схоронишь всех своих прихлебателей!..
Терпсион. А, вот это и мне, Плутон, ужасно приятно, если Хариад умрет раньше Фукрита.
Плутон. Не беспокойся, Терпсион, и Фидон, и Меланс, и все другие явятся сюда раньше его, погубив себя такими же заботами.
Терпсион. Ну, хоть что хорошо!.. Тогда живи себе, Фукрит, как можно дольше!
Зенофант. Каллидемид, ты отчего умер? Я, ты знаешь, быв приживальщиком у Дейния, окочурился, слишком много покушавши, ты ведь был при этом?
Каллидемид. Был, Зенофант. Со мной же случилось нечто невероятное… Ты, кажется, знаешь старика Птеодора?
Зенофант. Бездетного богача, с которым я тебя постоянно видел?
Каллидемид. Того самого, я около него увивался, так как все обещало, что он умрет раньше меня. Но так как дело тянулось до бесконечности и старик жил Мафусалловы века, я придумал к наследству дорожку покороче: купил я зелья и упросил виночерпия, как попросит Птеодор пить, а пил он здорово, иметь зелье на ротоне и, налив в вино, поднести ему, если сделает так, я обещал ему отпустить его на волю.
Зенофант. Что же вышло? Ты хочешь рассказать, кажется, что-то очень странное…
Каллидемид. Пришли это мы к обеду, вымытые, у парня две чаши: одна – для Птеодора, с зельем, другая – для меня. Не знаю уж, как он их перепутал, но мне он подал с зельем, а Птеодору – без зелья. Он себе выпил, а я тут же навзничь, мертвец по ошибке, вместо того. Что это? Ты смеешься, Зенофант? Не след смеяться над товарищем!
Зенофант. Штука с тобой вышла, Каллидемид! А старик что?
Каллидемид. Сначала-то перепугался от неожиданности, а потом, узнав в чем дело, я думаю, смеялся, что виночерпий-то его устроил!
Зенофант. Не искать бы тебе короткого пути, идти бы большой дорогой!.. Оно спокойнее, хоть и подольше немного!
Кнемон. Ой-ой. Вот уж правду говорится: не рой другому яму…
Дамнипп. Что охаешь, Кнемон?
Кнемон. Что охаю, спрашиваешь? Беда моя, попался я и наследство оставил тому, от кого сам очень рассчитывал получить… Тому свое оставил!
Дамнипп. Как же так вышло?
Кнемон. Увивался я за Гермолаем, очень богатым и бездетным, в расчете на его кончину, и он ничего себе к этому относился. Вот и вздумалось мне: заявлю я формально свое завещание, что я ему оставляю все свое имущество, авось и он в ответ то же сделает!..
Дамнипп. Ну, а он?
Кнемон. Что он написал в завещании, не знаю: я внезапно умер, кровлей меня придавило. Теперь Гермолай получил все мое, словно щука, что и крючок глотает вместе с наживкой!..
Дамнипп. Тут уж не только крючок, но и рыбака! Сам ты себе это подстроил…
Кнемон. Да-да… Вот и вздыхаю!..
Симил. Пришел, наконец, к нам и ты, Полистрат, прожив годов, поди, без малого сотню?
Полистрат. Девяносто восемь, Симил.
Симил. Как же прожил ты еще тридцать лет после меня? Когда я умер, тебе было около семидесяти.
Полистрат. А превосходно, хоть это тебе и покажется странным.
Симил. Невероятно, чтобы старик, больной, да еще и одинокий, мог наслаждаться жизнью!
Полистрат. Во-первых, я был достаточно крепок, затем около меня было множество красивых юношей, были очаровательные женщины, всевозможные благовония, чудное вино, великолепнейший стол…
Симил. Странно это, я знал тебя очень экономным.
Полистрат. Все эти блага изливались на меня, милейший мой, от других! С самого утра сейчас ко мне во двор собиралось множество народу и целый-то день приносили мне в подарок со всех сторон, что только есть наилучшего на земле!..
Симил. Ты стал после меня тираном где-нибудь, Полистрат?
Полистрат. Ничуть, у меня были тысячи поклонников…
Симил. Вот потеха! Поклонники у тебя, у такого-то старика, у которого всего четыре зуба?!
Полистрат. Ну, ей-богу, да еще и лучшие люди всего города! Вот за таким, как ты меня видишь, за лысым стариком, полуслепым, сопливым, увивалось многое множество, и тот из них, на кого я только взгляну, был уже счастлив.
Симил. Так Афродиту, что ли, ты, как Фаон, перевозил с Хиоса, и она, по твоей мольбе, дала тебе быть снова молодым, красивым, привлекательным?
Полистрат. Да нет, меня любили таким, каков я сейчас.
Симил. Загадки ты загадываешь!
Полистрат. Да вполне понятна эта страстная любовь к богатым бездетным старикам.
Симил. А-а! Понимаю, милейший! К тебе привлекала та красота, которая от золотой Афродиты…
Полистрат. Пусть так, Симил, а все-таки немало я и натешился на своих поклонников, они ведь на меня чуть что не молились. Частенько я над ними ломался, иных и прогонял, а они-то друг пред дружкой старались превзойти в угодливости…
Симил. Ну, а в конце концов ты как распорядился своим имуществом?
Полистрат. Каждому из них я прямо говорил, что наследником делаю его. И каждый верил и старался быть как можно услужливее. Но у меня было другое, формальное завещание, его я и оставил, и тем всем пришлось плакать…
Симил. Кто же наследник по этому завещанию? Кто-нибудь из твоей родни?
Полистрат. Ну нет, один фригиец, молодой человек.
Симил. А сколько ему лет, Полистрат?
Полистрат. Около двадцати.
Симил. Ну, знаю, чем он снискал твою милость…
Полистрат. Да он гораздо достойнее всех других быть наследником, и, хоть он и варвар, и мужик, за ним уж теперь увиваются те же самые знатные… Вот он и наследовал мое теперь, хоть он и бритый, и по-гречески плохо говорит, а считается уж за знатного господина, ему уж говорят, что он благороднее Кодра, красивее Нирея, умнее Одиссея…
Симил. Ну и черт с ним, пусть его хоть Элладой предводительствует, лишь бы те ничего не получили…
Минос. Гермес! Этот Сострат как душегубец да будет ввергнут в Пиртфлегетон, как святотатец да будет растерзан Химерой, как тиран да будет, подобно Титию, отдан коршунам, чтобы они терзали его печень!.. Вы же, добрые, поспешайте в Елисейские поля, живите на островах блаженных, поелику благо вы творили в жизни!
Сострат. Минос! Выслушай ты меня! Быть может, согласишься, что я говорю дело!
Минос. Еще мне слушать?! Да разве ты не обличен, Сострат, что ты был негодяем и погубил столько народу?!
Сострат. Обличен, но посуди, по правде ли я буду наказан?
Минос. И даже очень, потому что справедливо терпеть должное.
Сострат. Ответь мне, пожалуйста, Минос, мои вопросы будут не длинны.
Минос. Ну говори, только не размазывай, мне надо судить еще и остальных…
Сострат. Что я сделал в жизни, сделал я это произвольно или как определено судьбой?
Минос. Без сомнения, как определено судьбой.
Сострат. Так что и все добрые, и мы, почитаемые злыми, делали то или другое, повинуясь судьбе?
Минос. Да, повинуясь парке Клото, которая всякому рождающемуся предопределяет то, что ему делать.
Сострат. А если бы какой-нибудь человек совершил убийство по принуждению другого, не в силах будучи противиться его приказанию, например, палач или телохранитель, повинуясь один судье, а другой своему тирану, кого бы ты обвинил тогда в убийстве?
Минос. Конечно же, судью или тирана, не меч же! Ведь тут второй является как бы средством, а духом – первый, который приказал!
Сострат. Спасибо, Минос, ты мне даешь даже больше, чем я просил. А если бы кто-нибудь пришел в храм по приказу господина и принес бы золото или серебро, кого надо было бы благодарить и вписать в число благотворителей?
Минос. Конечно, приславшего, Сострат, ведь принесший был только исполнителем.
Сострат. Ну, так неужели ты не видишь, как несправедливо ты поступаешь, наказывая нас, которые являются лишь исполнителями того, что повелела Клото, а тех вознаграждая, хотя и они лишь исполнители чужих благодеяний? Разве может в самом деле кто-нибудь сказать, что мы были в состоянии противиться совершенно неизбежным повелениям?!
Минос. Ну, брат Сострат, многое и другое увидишь ты не совсем-то понятного, если разобрать хорошенько. Эти свои расспросы ты оставь, из них видно, что ты не только разбойник, но и софист… Развяжи ты его, Гермес, и черт с ним!.. Только смотри, не научи у меня и других мертвых заводить такие же рассуждения…