Прометей. Освободи ты меня, Зевс! Много уж я выстрадал!!
Зевс. Освободить тебя?! Да на тебя надо бы наложить цепи еще потяжелее, весь Кавказ навалить тебе на голову надо, чтоб дюжина коршунов не только печенку твою трепала, а и глаза тебе выклевала за то, что ты поднес нам этих скотов – людей, – огонь у нас стащил и женщину создал!.. А как ты меня обманул при дележке мяса: кости, обернутые в говядинку, мне подсунул, а лучшую-то часть себе припрятал – об этом что скажешь? А?..
Прометей. Да уж довольно я за это поплатился: столько времени я на Кавказе прикован и печенкой своей прокармливаю этого проклятого орла…
Зевс. Да это ничтожная доля того, что следовало бы тебе испытать!
Прометей. Да и не даром ты отпустишь меня, Зевс, – я тебе открою очень важную штуку!
Зевс. Надуть ты меня хочешь, Прометей!
Прометей. А какая мне от этого выгода? Ведь Кавказ никуда не уйдет, да и цепей у тебя хватит, если окажется, что я вру!
Зевс. Ну, говори наперед, чем это ты важным мне заплатишь?
Прометей. Если я теперь тебе скажу, куда ты идешь, будешь ли ты верить и другому, что я скажу?
Зевс. Ну, пожалуй…
Прометей. Ты идешь к Фетиде, которая готова тебе отдаться.
Зевс. Это ты угадал… Ну, а дальше-то что? Я начинаю думать, что ты скажешь правду.
Прометей. Не связывайся ты с Нереидой, Зевс… Если она от тебя родит, тот, кто родится, сделает то же, что ты сам сделал когда-то!
Зевс. Престола меня лишит?! Ты это хочешь сказать?!
Прометей. Избавь от этого, Бог, но чего же другого ждать от вашей связи?!
Зевс. Ну, так пусть себе остается Фетида подобру-поздорову!.. А Гефест тебя за совет отвяжет…
Эрот. Если я в чем и провинился, прости меня, Зевс, я ведь еще маленький и глупенький!
Зевс. Ты маленький, Эрот?! Да ты гораздо старше Япета! Только потому, что у тебя нет бороды и седых волос, ты думаешь, надо считать тебя за младенца, хоть ты старый и злой хитрец!
Эрот. Да что же такого сделал этот старик, как ты меня называешь, что ты хочешь меня заковать?
Зевс. А этого мало, негодный, что ты меня так оборачивал, что нет уж того, чем бы ты меня не делал: и сатиром, и быком, и золотом, и лебедем, и орлом? А ни одной женщины ты не заставил любить меня самого; из-за тебя я спокойно не имел дела ни с одной, всегда мне нужно их обманывать и от них скрываться. Любят они быка или, там, лебедя, а меня, как только увидят – умирают от страху.
Эрот. Это понятно: они как смертные не выносят твоего лика, Зевс.
Зевс. А как же Аполлона любят Браих и Гиацинт?..
Эрот. А Дафна и от него убежала, хоть у него роскошные волосы и нет еще бороды… Если ты хочешь, чтоб тебя любили, не тряси своей эгидой, не носи с собой молнии, а стань хорошеньким, нежным: завей себе волосы, подбери их под шапочку, надень порфиру, подвяжи позолоченные сандалии, ходи, словно приплясываешь под флейты и тимпаны, – и увидишь, что за тобой побежит больше, чем менад у Диониса!
Зевс. Ну тебя! Не хочу я, чтоб меня любили, если я таким стану!
Эрот. Ну, Зевс, так и не ищи любви, это проще!
Зевс. Нет! Любить я хочу, но хочу достигать и цели без особых хлопот – только с этим уговором я тебя и отпускаю…
Зевс. Гермес, знаешь ты хорошенькую дочь Инаха?
Гермес. Да! Ты об Ио говоришь?
Зевс. Она уж больше не де́вица, а корова.
Гермес. Дивное дело! Как же это случилось?
Зевс. Гера из ревности оборотила ее… Да мало того, у этой злючки и еще придумано: она приставила к ней ужасно глазастого пастуха, Аргуса, и он ни днем ни ночью не спит, все корову сторожит.
Гермес. Что ж нам теперь делать?
Зевс. А лети-ка ты в Немею, где-то там пасет Аргус нашу Ио, и убей его, а Ио переправь за море в Египет. А там сделай ее Изидой. Пусть она там будет богиней, пусть управляет водами Нила, ветрами и пусть спасает плавающих…
Зевс. Ну, Ганимед, мы теперь на месте, обними же меня и увидишь, что у меня нет ни птичьего клюва, ни острых когтей, ни перьев, как я тебе представился, обернувшись в птицу.
Ганимед. Дяденька, разве не ты был давеча орлом, что с налету унес меня от животин?! Куда же перья-то девались? И как это ты уже совсем другим объявился?
Зевс. Не человека ты видишь, малыш, не орла – я царь всех богов, на время переменивший свой вид.
Ганимед. Что ты?! Так ты, стало, Пан?! А почто же у тебя нету ни дудки, ни рогов, ни ног козлиных?
Зевс. Ты думаешь, что бог только он один?!
Ганимед. Вестимо. Мы ему и жертвы приносим: по цельному козлу в пещеру его отводим, где он и стоит… А ты, мне сдается, просто ребят крадешь?..
Зевс. Скажи мне, неужели ты не слыхал имени Зевса и не видел на Гаргаре его алтаря? Зевса, который дает дождь, гром, молнию?
Ганимед. Ты говоришь, дедушка, что это ты тот, что нам намедни послал большущий град, что ты живешь высоко-высоко, делаешь гром, что это тебе батька мой недавно принес в жертву целого барана?.. Царь богов, нешто я провинился в чем, что ты меня схватил?! А тамотко волки набросятся на стадо, да без призору-то и уволокут всех…
Зевс. Что тебе до стада, когда ты станешь бессмертным и с нами здесь будешь жить?!
Ганимед. Как? Нешто на Иду-то ты не отнесешь меня сегодня?!
Зевс. Ну нет! Этак-то я даром бы из бога в орла обращался!
Ганимед. Ой, да взыщется меня батька, осерчает, коли не найдет, да и отдерет, что стадо-то я бросил!
Зевс. Да где же он тебя увидит?
Ганимед. Нет! Хочу к нему!.. Отнеси меня, и обещаюсь тебе, что в выкуп за меня он тебе пожертвует и еще барана: у нас есть большущий трехлеток, все стадо водить…
Зевс. Как мальчик мил и прост, совсем дитя! Миленький Ганимед, оставь ты все это в покое, забудь об этом: и о стаде, и об Иде. Ты уже небожитель, будешь благотворить отсюда и отцу, и отечеству, а вместо сыра и молока будешь питаться амброзией и нектаром, да и нам всем станешь это разливать и подносить. А самое главное – ты станешь уже не человеком, а бессмертным. Я сделаю, что звезда твоя заблестит ярко и ты будешь наверху блаженства!..
Ганимед. А как мне захочется поиграть, кто будет со мной играть? На Иде нас много товарищей…
Зевс. С тобой будет здесь играть Эрот, будут у тебя и бабки, сколько хочешь, только будь весел, здоров, и не печалься о том, что на земле.
Ганимед. Да на что я вам нужен-то? Или и здесь надо пастуха?
Зевс. Нет! Ты будешь разливать вино, подносить нектар, услуживать на пирах.
Ганимед. Ну это не трудно! Я знаю, как разливать молоко и подавать чашки.
Зевс. Смотри! Опять он вспоминает о молоке и воображает, что будет служить людям! Ведь здесь небо, и пьем мы, как я сказал тебе, нектар!..
Ганимед. А он слаще молока, Зевс?
Зевс. А вот скоро увидишь и, попробовавши, никогда уже не захочешь молока…
Ганимед. А где я буду спать ночью? Верно с мальчиком Эротом?
Зевс. Ну нет! Я тебя для того унес, чтоб нам спать вместе.
Ганимед. А один разве ты не можешь заснуть или лучше тебе спать со мной?
Зевс. Конечно, лучше с таким, как ты, Ганимед, с таким красивым…
Ганимед. Да на что же тебе красота моя во сне-то?
Зевс. Ты ужасно мил, и сон мой станет слаще…
Ганимед. А вот батюшка сердился на меня, когда мы спали вместе, и поутру журил меня, что я мешал ему спать: все вертелся, бился, говорил громко во сне, – так что чаще он отсылал меня спать к мамке… И лучше тебе, если ты на то меня унес, чтобы спать со мной, скорее отнести меня на землю, а то возня тебе не даст уснуть, я тебе наскучу, как буду постоянно вертеться…
Зевс. Этим сделаешь ты мне еще больше удовольствия: если я буду меньше спать с тобой, чаще я буду тебя обнимать и целовать.
Ганимед. Ну, увидишь: я сейчас засну, как только ты меня станешь целовать.
Зевс. Тогда увидим и мы, что делать… А теперь, Гермес, возьми его и, напоив его бессмертием, приводи разливать вино, только сначала немного подучи подавать кубок…
Гера. Как принес ты сюда, Зевс, этого фригийского мальчишку с Иды, на меня почти уж и не смотришь…
Зевс. И к нему ты меня уже ревнуешь, Гера, и на него злишься, хоть он совсем ни при чем, а я-то думал, что ты злишься только на женщин, с которыми я имею дело.
Гера. И то уж не хорошо и неприлично было, что ты, царь богов, бросаешь меня, законную жену, и идешь безобразничать на земле, оборачиваясь то в золото, то в сатира, то в быка. Да хоть те все остаются на земле. А этого мальчишку ты притащил сюда с Иды – ишь, превосходнейший орел какой! – и живет он у нас, чуть не на голове у меня, виночерпий, вишь, он! Виночерпиев у тебя было мало!!! Геба, что ли, или Гефест отказались у тебя служить?! У него же ты чашу берешь не иначе, как расцеловав его на глазах у всех, и поцелуи эти тебе слаще нектара! И часто ты, хоть тебе вовсе не хочется, спрашиваешь нектара, иногда только пригубишь и отдаешь ему снова! А когда он пил, ты берешь чашу и тоже, что осталось, пьешь и именно оттуда, откуда мальчишка этот пил, и приближаешь губы так, чтобы вместе пить и целовать… А недавно! Царь и отец всех, отложив в сторону эгиду и молнию, с этакой-то бородой, в бабки с ним играл! Я все это вижу, ты и не думай, будто это незаметно!
Зевс. Что же удивительного, Гера, такого хорошенького мальчика целовать, пока пьешь, и наслаждаться тем и другим: поцелуями и нектаром?! Если бы я позволил ему, чтобы он раз тебя поцеловал, ты не стала бы бранить меня, что я нахожу поцелуи его слаще нектара…
Гера. Ну, чисто речи влюбленного в этого мальчишку! Я не с ума сошла, чтобы целоваться с этим изнеженным слюнтяем, похожим на бабу…
Зевс. Ну, ты, матушка, не очень приставай ко мне с этим мальчишкой! Этот изнеженный чужой слюнтяй мне милее и дороже… не хочу уж и говорить кого, чтобы тебя еще больше не взбесить!
Гера. Так и женился бы на нем вместо меня!.. Попомнишь ты у меня, как меня обидел из-за этого виночерпия!..
Зевс. Да, вот нужно, небось, чтобы Гефест, твой хромой сын, разливал нам вино?! Только что вернется от своего горна, весь в железных опилках, только что оставит свои щипцы – из его-то лап нужно нам брать чаши, иногда притягивать к себе и целовать его, которого и ты сама, мать, не особенно-то охотно целуешь, с его запачканным сажей рылом?! Так лучше, не правда ли?! Конечно, такой виночерпий куда приличнее для пира у богов! Ганимеда надо немедленно отослать на Иду: он слишком чист, руки у него слишком белы, он слишком ловко разливает и, что тебя особенно злит, целует он так, что слаще нектара!..
Гера. Вот теперь и Гефест хром, и пальцы у него не достойны твоей чаши, и лицо у него в саже, и смотреть на него тебе противно с тех пор, как ты своего завитого прислужника принес к нам с Иды. Раньше ты этого не видал и опилки и кузница не мешали тебе пить из рук Гефеста.
Зевс. Себя только, матушка, расстраиваешь, а у меня своей ревностью лишь разжигаешь эту любовь. Если тебе не доставляет удовольствия принимать чашу из рук этого хорошенького мальчика, так пусть тебе и наливает твой сын… Ганимед! Ты мне одному подавай чашу и с каждой чашей по два раза целуй меня: тогда, когда будешь подавать мне полную, и тогда опять, когда будешь у меня брать… Да что это? Ты плачешь?!.. Не бойся! Сам будет у меня плакать всяк, кто попробует тебя обидеть!
Гера. Как думаешь ты, Зевс, вообще об Иксионе?
Зевс. Я нахожу, что он человек порядочный, приятный собеседник. Да ведь если бы он того не стоил, так не бывал бы у нас.
Гера. Но… он не стоит… он нахал… он не должен бывать…
Зевс. Он чем-нибудь тебя оскорбил?.. Думаю, я должен знать…
Гера. Да, видишь… мне просто неловко сказать… вот на что он решился.
Зевс. Так теперь тем больше говори, что это он такое выкинул? Что он какую-нибудь богиню… того… Воображаю, что это такое, о чем ты даже говорить затрудняешься…
Гера. За мной самой, Зевс, он приударил, не за кем другим, и уже давно! Сначала я не понимала, что это он не сводит с меня глаз, иногда вздыхает, и даже слезы у него на глазах… Бывало, когда я, выпив чего-нибудь, отдавала кубок Ганимеду, он просил, чтоб ему дали пить из этого же самого кубка, и, взявши его, как бы целовал, подносил к глазам и опять глядел на меня – так всегда выражается влюбленность. Я уж давно хотела и сказать тебе, да все думала, что пройдет у него эта блажь. Но когда он решился заговорить, бросившись на колени, я оттолкнула его, заткнула уши, чтобы не слышать таких дерзостных речей, и вот пришла к тебе, чтобы ты все узнал и решил, что с ним делать!..
Зевс. Каково! Негодяй!.. Меня самого!.. Геру!.. Вот до чего нектару допился!.. Да мы сами виноваты: слишком уж к людям снисходительны, вон в гости к себе принимаем! Вот они, зазнавшись, что пьют то же, что мы, и видят красу небесную, какой на земле-то никогда не видывали, вздумали обманывать нас, амурами заняться… Амур силен и не людьми только, но подчас и нами распоряжается…
Гера. Тобой-то уж особенно! Прямо за нос тебя, как говорится, водит, и ты бежишь за ним всюду, куда он тебя тащит, и обращает он тебя свободно во что захочет – игрушка ты просто в руках Эрота и малый ребенок!.. Вижу я, что ты и Иксиону подыскиваешь извинение, потому что сам-то, помнишь, с женой его слюбился, еще она тебе Пирифой родила…
Зевс. Все еще ты поминаешь, чем я забавлялся, сходя на землю!.. А знаешь, что я придумал? Не наказывать Иксиона никак и не разрывать знакомства: неловко это… Ну, он влюблен и, как сама ты говоришь, плачет, сильно убивается…
Гера. Да что ты, Зевс!.. Боюсь я, что ты неприличное скажешь…
Зевс. Да нисколько… А сделаем мы из облака куклу, совсем похожую на тебя, а как разойдемся от ужина, и он, как все влюбленные, не будет спать, так принесем да и подложим ему – вот он и перестанет вздыхать, подумав, что достиг желаемого… Хо-хо-хо!..
Гера. Да ну тебя! Чтоб тебе пусто было, вишь чего захотел!..
Зевс. Да ну, Гера, погоди! Что с тебя-то убудет, если Иксион с облаком станет возиться?
Гера. Да ведь облако-то будет на меня похоже, на меня и стыд падет из-за сходства!
Зевс. Пустое говоришь! Ни облако тобой не станет, ни ты облаком, только Иксиона мы обманем…
Гера. Но люди все очень хвастливы, и он, как только сойдет вниз, сейчас расславит и всем расскажет, что он, дескать, любовник Геры, совместник Зевса, и все заговорят тотчас же, что и я влюблена в него, а иные и поверят, не зная, что он был с облаком.
Зевс. Да если он что-нибудь такое скажет, так я его швырну в Аид, привяжу к колесу, и он будет вечно и беспрерывно с ним вертеться, наказанный не за амуры – это вина не великая, – а за хвастовство!
Гефест. Видел ты, Аполлон, новорожденного Майиного сынка? Какой он хорошенький, всем улыбается, и видно, что выйдет из него нечто превосходное!
Аполлон. Как назвать, Гефест, младенцем и ждать добра от того, который, что касается плутней, словно Аридовы веки прожил?!
Гефест. Но что же мог худого сделать новорожденный?
Аполлон. А вот спроси Посейдона: у него он украл трезубец, – или Арея: у него он незаметно вытащил из ножен меч, – не говорю уж о себе: у меня он утащил стрелы и лук!
Гефест. Это новорожденный-то, который еще едва стоит, еще в пеленках?
Аполлон. А вот увидишь, Гефест, как только он к тебе подойдет.
Гефест. Да он уж подходил.
Аполлон. Ну и что же? Все у тебя инструменты, ничего не пропало?
Гефест. Все, Аполлон.
Аполлон. А посмотри-ка хорошенько…
Гефест. Господи! Клещей не нахожу!
Аполлон. Ну, так вот поищи их в пеленках у новopожденного.
Гефест. Зацепистая же у него ручка… Что он, во чреве матери, что ли, уж упражнялся в воровстве?!
Аполлон. Ты еще не слышал, как проворно он болтает и остриг! Он хочет и прислуживать нам… А вчера вызвал Эрота бороться, тотчас же повалил его, ужасно ловко дав ему подножку. И тут же под шумок похвал стянул у Афродиты пояс, когда она хотела поцеловать его за победу, а у Зевса, который начал хохотать над этим, утащил скипетр! Не будь молния так тяжела и так горяча, он бы и ее украл…
Гефест. Ловкий, выходит, паренек-то!
Аполлон. Мало того, он еще и музыкант!
Гефест. Это ты откуда знаешь?
Аполлон. А нашел он где-то мертвую черепаху и сделал себе из нее инструмент! Стянул ее концы как у лиры, укрепил колки, подставил кобылку, натянул семь струн и наигрывал, Гефест, очень стройно и красиво, так что мне просто завидно стало, а я уж давно играю. А Майя говорит, что ночью он еще и на небе не остается, а по проворству своему в Аид бегает, вероятно, и там хочет что-нибудь стащить! У него ведь крылья и какой-то удивительный жезл, которым он повелевает душами и возит мертвых.
Гефест. Это я ему дал как игрушку.
Аполлон. Ну, вот он за это и стянул у тебя клещи.
Гефест. Спасибо, что напомнил! Пойду и отниму их у него, может, и впрямь, как ты говоришь, в пеленках отыщутся…
Гефест. Что же, Зевс, делать-то? Я принес, как ты велел, топор такой острый, что камень можно перерубить с одного удара.
Зевс. Вот и прекрасно, Гефест, ну, раскрои ты мне голову!..
Гефест. Ты хочешь просто узнать, не спятил ли я… Вели мне то, что тебе надо.
Зевс. Сделай именно это: разруби мне голову!.. Станешь спорить – не в первой испытаешь мой гнев… Соберись с духом – и разом! Я не могу больше терпеть этих страданий: голова у меня прямо лопается…
Гефест. Смотри, Зевс, не наделать бы нам бед! Топор у меня больно остер, не умереть бы тебе от потери крови!..
Зевс. Руби только, Гефест, скорее, я знаю, что делаю!..
Гефест. Очень неохотно повинуюсь… Что с тобой делать, если ты так велишь. Что это?! Девица!.. И вооруженная!.. Вот, Зевс, отчего у тебя ужасно болела голова! Понятно, что бывал ты и гневлив, когда в черепе у тебя зарождалась такая девица, да еще и с оружием!.. Как это мы и не знали, что у тебя казарма, а не голова… А она-то как расхаживает, марширует, щитом действует, копьем потрясает, а с каким азартом!.. Да и хороша она, и уж в настоящем возрасте! Немного глаза у нее навыкате, но это идет к ее шлему… Вот что, Зевс, за мой труд отдай ее за меня!..
Зевс. Невозможного ты просишь, Гефест, она хочет оставаться в девицах, впрочем, я со своей стороны ничего не имею против.
Гефест. Только мне и надо. Остальное мое дело, уж она будет моею…
Зевс. Если не боишься, делай, как хочешь, но я знаю, что ты желаешь невозможного…
Посейдон. Нельзя ли мне, Гермес, видеть Зевса?
Гермес. Невозможно, Посейдон…
Посейдон. Доложи все-таки ему.
Гермес. Не настаивай, пожалуйста, сейчас не время… Нельзя его видеть…
Посейдон. Значит, он с Герой?
Гермес. Совсем напротив…
Посейдон. Понимаю, у него Ганимед.
Гермес. Тоже нет. Он… нездоров…
Посейдон. Что же с ним, Гермес? Надеюсь, ничего опасного…
Гермес. Мне совестно сказать… Тут нечто особенное…
Посейдон. Неужели же нельзя сказать мне, его брату?!
Гермес. Он только что родил, Посейдон.
Посейдон. Что такое?! Он родил?! От кого? Что он «обоего пола особа» – это новость! Да и брюха-то у него совсем не было заметно…
Гермес. Да это и понятно: не там был у него ребенок.
Посейдон. А, понимаю! Опять он родил из головы, как Афину!.. Плодовитая же у него голова!..
Гермес. Да нет, он в бедре выносил Семелины недоноска!..
Посейдон. Ну, и молодец же! Везде ребят носит и изо всех мест родит!.. А Семела кто такая?
Гермес. А фивянка, дочь Кадма. Зевс к ней ходил и вот сделал ребенка.
Посейдон. А родил его за нее сам, Гермес?
Гермес. Действительно так, хоть ты и сомневаешься. К Семене подобралась Гера и подбила ее – ты ведь знаешь, как она ревнива – просить Зевса, чтобы он показался ей с громом и с молнией. А как Зевс согласился и пришел с молнией, дом-то и загорелся; Семена в пламени погибла, а он велел мне сделать кесарево сечение и вынуть недоношенного семимесячного младенца. Я это устроил, а он разрезал себе бедро, зашил туда младенца и доносил его, и вот на третьем месяце родил его и теперь сам не здоров.
Посейдон. А новорожденный где?
Гермес. Я отнес его в Ниссу и отдал нимфам, назвав его Дионисом.
Посейдон. Так что Дионису этому братец мой и отец, и мать вместе?!
Гермес. Пожалуй, что так. Однако я пойду к нему воды додать, да и все нужное сделать.
Гермес. Солнышко, вот что велел тебе передать Зевс: не выезжай ты ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, а оставайся-ка дома и пусть все время будет одна долгая ночь. Часы пусть выпрягут коней, ты загаси свой огонь и сам это время отдохни.
Гелиос. Вот тебе раз! Что за чепуха?! Уж не ошибся ли я немного в дороге или во времени так, что он на меня рассердился и придумал устроить вместо дня тройную ночь?
Гермес. Ничего подобного не было, да, даст Бог, и не будет никогда. Самому нужно, чтобы теперь ночь была подлиннее.
Гелиос. Да где же он и откуда ты послан с такими вестями?
Гермес. Из Беотии, Солнышко, из дому Амфитриона, он с его женой…
Гелиос. Так что же? Простой-то ночи недовольно?!
Гермес. Недовольно. Нужно ему теперь родить особенного, великого и мощного бога, ну, а такое дело сделать в одну ночь невозможно…
Гелиос. Пусть их там работают в час добрый… Только, Гермес, не бывало ничего такого при Кроносе, ведь мы с тобой одни: никогда Кронос не гулял на стороне от Реи, не бросал неба, чтобы кутить в Фивах. День – так день и был, ночь – так ночь, длиной как следовало по времени года, ничего чуднόго и несуразного не заводилось, со смертными женщинами он не связывался. А теперь из-за какой-то лядащей бабенки изволь все поворачивать вверх дном: кони останутся попусту непроезженными, дорога станет труднее, как без прокату-то пробудет три дня, люди понапрасну проживут во тьме кромешной… Вот что они потеряют из-за Зевсовых амуров, да будут ожидать, сидя в этакой тьме, пока сделает он там того богатыря, о каком ты говоришь!..
Гермес. Помалкивай-ка, Солнышко, чтоб чего худого не вышло из этаких речей! А я пойду к Луне и Сну, сказать им от Зевса: Луне, чтоб шла с прохладцем; а Сну, чтоб он не отпускал людей, чтоб они и не заметили, что ночь что-то длинновата…
Афродита. Что это про тебя рассказывают, милая Луна? Говорят, будто ты, когда бываешь в Карии, останавливаешь свою колесницу, чтобы полюбоваться на одного охотника, Эндимиона, когда он спит под открытым небом, а иногда среди дороги даже и спускаешься к нему?
Луна. Спроси, Афродита, своего сына… Он тут виноват…
Афродита. Ах, уж не говори! Он становится просто невыносим! Чего он только со мной не проделывал, со своей матерью: то на Иду водил из-за илионца Анхиза, то, вон, на Ливан из-за молоденького-то ассирийца, а потом влюбил в него Персефону и наполовину отнял у меня милого! Сколько уж раз я ему грозила, если не исправится, сломать его лук и колчан, крылья у него выдрать! Нашлепаешь его сандалией – на минуту уймется он с испугу, прощенья просит, а потом вскоре же опять за старое!.. А скажи ты мне, он красив, твой Эндимион? Ведь это самое лучшее утешение…
Луна. Ах, Афродита! Мне он кажется ужасно хорош! А особенно, когда спит среди скал на простом плаще… Левой рукой он придерживает свои стрелы, а правая у него закинута за голову – ну просто картина! Дышит он во сне так спокойно, точно амброзией… Тогда я спускаюсь со своей высоты, подхожу на цыпочках, чтоб его не разбудить, не испугать… Ты сама это знаешь, что мне говорить тебе об этом… Я влюблена в него до безумия!..
Афродита. Подумай, Эротик, что ты делаешь! Я уж не говорю, что на земле ты бог знает что внушаешь людям – и против самих себя, и против других, – но ведь и на небе-то!.. Зевса ты нам выводишь в самых разных видах, обращаешь его во что тебе вздумается, Луну снимаешь с неба, Солнце заставляешь иногда бегать к Климове, где оно забывает свою дорогу. А что ты со мной проделываешь – это же непозволительно дерзко! Наконец, ты, разбойник, уж и Рею – старуху и мать стольких богов! – влюбил в мальчишку и заставляешь бегать за каким-то фригийцем! И теперь она из-за твоих штук совсем с ума сошла: запрягла своих львов, собрала корибантов – они такие же полоумные, как и она, – и вон они носятся по Иде, под гору и в гору, она благим матом ревет по своем Атисе, а корибанты: тот сам себя дерет мечем, тот, распустив волосы, мечется по горам как угорелый, тот трубит в рог, тот звенит тимпанами, стучит кимвалами, – на Иде просто стон стоит и дым коромыслом! И я боюсь, ужасно боюсь, как твоя мать – родила же я на свет дитятко! – как бы Рея, рехнувшись совсем, а то, пожалуй, опомнившись, не велела своим корибантам схватить тебя, изрубить на кусочки да и бросить львам… Просто страшно мне за тебя! Что с тобой тогда будет?!
Эрот. Не бойся, матушка! Львы ко мне привыкли, я часто сажусь к ним на спину и, держась за гриву, на них катаюсь. А они виляют хвостами или берут руку в рот, полижут – и ничего… А Рее – где ей теперь думать обо мне, когда она только и занята своим Атисом! Да и что же я худого сделал – показал красивого?! Вы ведь не пропускаете сами красавцев, так и меня за это не вините!.. Или ты, мамушка, уж не хочешь больше любить, не хочешь любить Арея и хочешь, чтобы и он тебя не любил?..
Афродита. Ах, какой ты проказник, какой разбойник! Но не забывай моих слов все-таки!
Зевс. Да перестаньте, Асклепий и Геракл, ссориться точно мужики! Неприлично это и неуместно на пире у богов!
Геракл. Что же, Зевс? По-твоему, мне сесть ниже этого лекаришки?!
Асклепий. Конечно! Я выше тебя.
Геракл. Чем это, глупая твоя голова?! Тем, что ли, что Зевс тебя за пакости громом убил, а потом ты получил бессмертие по снисхождению?!
Асклепий. Позабыл ты, видно, Геракл, что и сам сгорел на Эте, что меня коришь смертью от огня?
Геракл. Да равно ли мы прожили-то?! Я, сын Зевса, бог знает какие труды понес, очищая землю, чудовищ истребляя, наказывая разных злодеев, а ты корешки какие-то выкапывал, фокусы разные выделывал! Хворым людям лекарства подавать ты умеешь, а богатырского ничего ты не сделал…
Асклепий. Верно, брат, верно, я и тебя вылечил, когда ты недавно явился сюда полуизжаренным, подгорев с обоих боков: с одного – от платьица, а с другого – от костра. Если бы и ничего другого за мной не было, так я хоть рабом не был, как ты, не прял в Лидии, сидя в красном сарафане, не получал колотушек золотой туфлей от Омфалы и в белой горячке не убивал жены и детей…
Геракл. Отвяжись ты или узнаешь сейчас, что не очень-то поможет тебе бессмертие, как схвачу тебя да швырну вниз головой с неба, так что сам Пэон не залечит тебе расшибленной башки!..
Зевс. Перестать, говорю вам! Не расстраивайте вы нашего пира, или выгоню я вас обоих!.. Геракл, ты должен уступить место Асклепию: он раньше тебя умер…
Гермес. Что ты грустен, Аполлон?
Аполлон. Все в любви мне неудача, Гермес.
Гермес. Да, из-за этого стоит грустить. Но что ты? Все еще о Дафне скучаешь?
Аполлон. Нет, я скорблю о своем милом лаконце, сыне Эбала.
Гермес. А что с ним? Гиацинт умер?!
Аполлон. Да, и не своей смертью!
Гермес. Что же такое, Аполлон? Неужели же кто-нибудь был так жесток, что убил такого красивого мальчика?!
Аполлон. Моих собственных рук это дело…
Гермес. Да что ты, с ума сошел, Аполлон?!
Аполлон. Нет, это несчастный случай…
Гермес. Что же такое? Расскажи, пожалуйста.
Аполлон. Гиацинт учился бросать диск, и я с ним бросал. А проклятый Зефир – пропади он пропадом! – давно был тоже в него влюблен, но Гиацинт на него и не глядел. И вот Зефир, взбешенный презрением, лишь только я метнул диск, как обыкновенно, высоко, вдруг как задует с Тайгета и понес диск прямо в голову моему мальчику… Кровь хлынула ручьем… И он тут же умер. Я кинулся на Зефира – он удирать в горы… Я пустил ему вдогонку несколько стрел. А моему мальчику в Амиклах, где его сразил диск, я насыпал большой курган. Земле же велел из его крови вырастить цветок, прекраснейший из всех цветов, а на лепестках у него слова, говорящие о моей скорби по покойнику… Ну, как по-твоему, неужели же я понапрасну грущу?
Гермес. Да что же делать, Аполлон! Ведь ты же знал, что любимчик твой смертен, так нечего и печалиться, что он умер…
Гермес. Вон, Аполлон, хромой-то наш, и по ремеслу кузнец, а женился на каких красавицах – Афродите и Харите!
Аполлон. Да, счастье ему, Гермес! Дивлюсь я, что они терпят его ласки, а особливо когда видят его всего в поту, разопревшего у своего горна, с лицом сплошь в саже… И вот такого-то они обнимают, целуют и спят с ним!
Гермес. Я и сам не понимаю этого и завидую Гефесту… Украшайся тут, играй на кифаре, заботься о красоте, как ты, Аполлон, или как я, будь недурен и на лире поигрывай, а как отдохнуть – мы с тобой спи себе в одиночестве!..
Аполлон. Я ужасно несчастен в погоне за любовью… Уж как любил я Дафну и Гиацинта… И вот Дафне был я так противен, что она захотела лучше обратиться в дерево, чем принадлежать мне, а Гиацинта я сам убил диском, и теперь вот вместо них у меня одни венки.
Гермес. Ну, а я во время оно и с Афродитой… Впрочем, не след болтать.
Аполлон. Знаю, говорят, от тебя у нее Гермафродит. А скажи-ка ты мне, как это не ревнует Афродита к Харите, а Харита к Афродите?
Гермес. Да ведь, Аполлон, одна живет с ним на Лемносе, а другая – на небе. А кроме того, ведь Афродита ужасно влюблена в Арея, только о нем и думает и о кузнеце своем почти уж не вспоминает!
Аполлон. А как ты думаешь, знает про это Гефест?
Гермес. Знает, но что же он может поделать, видя, какой это молодой человек интересный, да еще и воин! Вот он и представляется спокойным. Но он задумал устроить какие-то сети и поймать их en flagrant délit[1]…
Аполлон. He знаю, как другие, а я ужасно хотел бы быть пойманным так!..
Гера. Хороших деток родила ты Зевсу, Латона, нечего сказать!..
Латона. Не всем, Гера, рожать таких, как твой Гефест!
Гера. Да он хоть и хром, а очень полезен. Такой искусник: небо нам все разукрасил, женился на Афродите, а как для нее старается! А из твоих? Дочь совсем и не похожа на девицу: дикая, ушла, в конце концов, к скифам и там, всем известно, что она ест, убивая путников и подражая скифам, которые людоеды!.. А Аполлон за все хватается: он и стрелок, он и музыкант, он и лечит, он и предсказывает! Устроил заведения для гаданий в Дельфах, в Кларе, в Дидимах и надувает себе всех, кто к нему обращается: на всякий вопрос отвечает уклончиво и двусмысленно, так что нет опасности ошибиться. И наживается он от этого, ведь много дураков, которые ищут, чтобы их обманывали, хоть для тех, кто поумнее, ясно, что он большею частью путает. Вот он предсказатель, а не знал, что убьет диском своего любимчика, не предвидел, что Дафна от него убежит, хоть он и красив, и наряден. Уж я не знаю, с чего это ты вообразила, что дети твои лучше Ниобиных?!
Латона. Знаю я, почему для тебя эти дети людоедка и лжепророк, знаю я, почему они тебя злят, потому что все боги на них любуются: одну хвалят все за красоту, а другому дивятся, когда он на балах играет…
Гера. Ха-ха-ха! Это он-то хороший музыкант? Он, с которого Марсий должен был бы содрать кожу, победив его в состязании, если бы Музы по совести решили?! Напрасно Марсий погиб, несправедливо осужденный… А красавица твоя так-то уж красива, что она, как только увидал ее Актеон, со страху, что он расскажет всем о ее уродстве, затравила его собаками!.. Я уж не говорю, что не была бы она такой повитухой, будь она действительно девицей…
Латона. Загордилась ты, Гера, что с Зевсом живешь и царствуешь, вот и лаешься… Погоди-ка! Ужо и я увижу тебя в слезах, как он, бросив тебя, уйдет на землю, обернувшись в быка или в лебедя!..
Аполлон. Чего хохочешь, Гермес?
Гермес. Больно смешную штуку видел я, Аполлон!
Аполлон. Расскажи, поделись…
Гермес. Афродиту застали в объятиях Арея, и Гефест связал их, поймавши!..
Аполлон. Да что ты?! Действительно, смешной анекдот!..
Гермес. Давно уж, кажется, он знал и подстерегал их, вот и устроил он западню, разложив вокруг постели невидимые сети, а сам ушел себе в кузницу. Вскоре Арей пробрался, уверенный, что никто его не видит, но Солнышко видело и сказало Гефесту… Лишь только они улеглись, ну… и прочее… и очутились под тенетами, сеть их охватывает, а Гефест уж тут! Жена его – вся голая! Нечем ей прикрыться, сгорела со стыда!.. Арей же сперва попробовал улепетнуть, думал сети разорвать, но, видя, что уж не убежишь, стал просить прощения…
Аполлон. Ну и что же? Гефест его отпустил?
Гермес. Как бы не так! Он созвал всех богов и показывал, как его обманывали! А они-то оба, голые, лица прячут, связанные, краснеют… Потеха да и только!.. Смеху-то что было! Чуть не все на глазах и происходило!..
Аполлон. Не стыдно это кузнецу-то выставлять напоказ свою обиду?
Гермес. Господи! Да он тут же, со всеми стоя, хохотал… А я, если сказать откровенно, завидовал Арею не только когда он ласкал прелестную, но даже когда он был и связан с ней…
Аполлон. И за это ты согласился бы, чтобы и тебя связали?
Гермес. А ты бы, небось, не согласился?! Пойдем-ка, посмотри! Подивлюсь я, если, взглянув, ты не пожелаешь того же.
Гера. Мне, Зевс, было бы стыдно, если бы у меня был такой сын. Какая-то рохля, от пьянства совсем размяк, ходит с митрой на голове, возится постоянно с сумасшедшими бабами и сам хуже их всех: кривляется под тимпаны, флейты и кимбалы и на кого угодно больше похож, чем на тебя, отца!
Зевс. Ну, однако, Гера, этот «рохля в митре» не только прибрал к своим рукам Лидию, покорил обитателей Тмола и подчинил себе фракийцев, но со своим бабьим войском ходил и в Индию, слонов там забрал, земли завоевал и рабом увел царя, который попробовал было восстать. И все это сделал он, прогуливаясь и забавляясь со своим тирсом, увитым плющом, пьяный и не в своем уме, по-твоему… А кто осмеливался перечить ему или насмехаться над его таинствами, так он всякого наказывал: кого связывал лозами, на кого напускал собственную мать, и она их потрошила, как ягнят!.. Видишь? Это довольно мужественно и вовсе не недостойно отца! А что ему нравятся игры да выпивка – беда не велика, и даже скорее можно сказать: каков был бы он трезвым, коли и пьяный такие дела делает?!
Гера. Да ты, пожалуй, станешь хвалить и выдумку его – виноград и вино, – словно не видишь, что люди делают от вина: здравый ум теряют, безобразничают, просто бешеными становятся от винопития. Икара-то, первого, кому он подарил лозу, его же работники насмерть заколотили лопатами…
Зевс. Пустое, матушка! Не вино это делает, и не Дионис, а неумеренность в питье и безобразный обычай пить вино слишком крепкое. А кто пьет в меру, делается только веселее и живее, и тогда никто из собутыльников ничего такого другому не устроит. Это ты, Гера, просто злишься из ревности, вспоминая Семелу, и ругаешь Диониса за то, что но-настоящему очень хорошо…
Афродита. Отчего это ты, Эротик, всех богов перетревожил: и Зевса, и Посейдона, и Аполлона, и Рею, и меня, свою мать, – а Афины не трогаешь, и для нее словно факел твой без огня, колчан без стрел и сам ты без оружия?
Эрот. Боюсь я ее, мамушка… Очень уж она страшная, серьезная, строгая. Иной раз я натяну лук и прицелюсь в нее, она как потрясет шлемом, испугает меня, я просто задрожу, и стрелы падают у меня из рук!..
Афродита. А Арей что же, не страшнее, что на него ты напал и победил его?
Эрот. Да он сам ко мне подходит и меня подзывает, а Афина глядит все так сердито… Раз я как-то летел близко от нее со своим факелом, так она: «Если только подлетишь, – говорит, – ей-богу, пырну тебя копьем, либо за ногу схвачу да швырну в тартарары, либо руками разорву!» Вон как она говорит! И смотрит так сердито, и на груди у нее такое страшилище со змеями вместо волос… Его я ужасно пугаюсь, страшно мне, и я бегу!..
Афродита. Вот Афины и Горгоны ты боишься, а зевсовой молнии нет!.. А почему ты в Муз не стреляешь? Разве они тоже трясут шлемом и показывают тебе Горгону?
Эрот. Не смею я их трогать: они такие серьезные, всегда думают или поют, – и я часто стою и слушаю их пение…
Афродита. Ну, бог с ними, если они такие серьезные. А Артемиды почему ты не трогаешь?
Эрот. Да попасть в нее нелегко: она все бегает по горам. У нее своя особая любовь.
Афродита. Что же она любит, милый?
Эрот. Охоту на оленей, на ланей, ловить их или стрелять – этим она ужасно увлекается. А вот брата ее, хоть он тоже стрелок и охотник…
Афродита. Знаю-знаю, милый, его ты частенько подстреливал…
Зевс. Иди-ка ты, Гермес, с этим яблоком во Фригию к пастуху, Приамову сыну, он бродит около Иды в Гаргарии, и скажи ты ему, что, дескать, Зевс велит тебе, Парис, так как ты молодец красивый и в делах любовных опытен, рассудить этим богиням, которая всех лучше. Победительница в этом споре в награду и получит яблоко. Ну, и вам самим надо пойти к этому судье. Я люблю вас всех одинаково и отказываюсь тут решать, если бы можно было, с удовольствием видел бы я победительницами вас всех, ведь, признавший одну красивейшей, неизбежно станет страшно ненавистен обеим другим, так что я и не берусь быть вам судьей. Молодой же фригиец, к которому вы пойдете, – царевич и милому нашему Ганимеду родня, и хоть человек он простой и малообразованный, но никто не может признать его недостойным предстоящего ему зрелища.
Афродита. Если бы ты, Зевс, самого Мома назначил нам в судьи, и пред ним бы я выступила смело. Сам Мом, со всем своим злым умом, что мог бы во мне осудить?.. Но нужно, чтоб выбранный тобой человек был угоден и этим!..
Гера. Да и я, Афродита, не побоялась бы, хоть бы твоего Арея назначили нам судьей, и согласна и на этого Париса, каков бы он там ни был.
Зевс. Согласна и ты на это, дочка? Что ты говоришь?.. Отворачиваешься и краснеешь… Это уж ваше девичье дело стыдиться таких разговоров! Но ты соглашаешься все-таки. Ну, так идите же, только проспорившие уж не сердитесь на своего судью и не напускайте каких-либо бед на этого молодца. Ведь нельзя же всем быть совсем одинаково красивыми.
Гермес. Ну, так марш сейчас во Фригию, я вас поведу, а вы не отставайте… Не бойтесь, я Париса знаю. Молодец он красивый, женский пол любит и спор ваш разрешить отлично может. Он уж худо не рассудит.
Афродита. Очень это хорошо, и, по мне, ты это говоришь, что судья он справедливый. А что, он холостой или есть у него жена?
Гермес. Ну, не совсем холостой…
Афродита. Как это?
Гермес. Кажется мне, что живет он с одной женкой с Иды, она ничего себе, но деревенщина и совсем не образованная. Только, кажется, не очень-то он к ней льнет… А на что ты это спрашиваешь?
Афродита. Так себе.
Афина. Не по-посольски поступаешь, Гермес. Что ты с ней шепчешься?
Гермес. Да пустяки, Афина, не о вас. Она спрашивала, холост Парис или женат?
Афина. А ей какое до этого дело?
Гермес. Не знаю. Она говорит, что так себе, вдруг спросила…
Афина. Ну что же? Холостой он?
Гермес. Кажется, что нет.
Афина. Ну, а любит он войну? Любит славу? Или он настоящий пастух?
Гермес. Не могу тебе сказать хорошенько, а думаю, что как молод он, то должен он и этого желать, думать, как бы быть ему первым и в битвах.
Афина. Ага! Ну, я ничуть не беспокоюсь и не сержусь, что ты с ней шептался. Дела Афродиты не важны!..
Гермес. И она почти так же говорила. Так ты не гневайся и не дуйся, что я и ей попросту отвечал. Однако в разговорах-то мы порядком отошли от звезд и уж почти во Фригии. Я уже хорошо вижу и Иду, и Гаргар, да, если не ошибаюсь, вон и сам ваш судья Парис.
Гера. Где? Я не вижу.
Гермес. Вон там, Гера, смотри налево: не у вершины, а внизу. Вон! Где пещера, где видно стадо…
Гера. Не вижу я стада…
Гермес. Как?! Неужели ты не видишь, вон там, куда я показываю пальцем, что меж камнями пробираются коровы, не видишь и человека, который с рожком в руках смотрит с камня, чтобы стадо не разбрелось?..
Гера. Теперь вижу… Так это он?
Гермес. Да, он. Так как мы уже близко, то, я думаю, не пойти ли нам лучше по земле, чтобы не испугать его, если вдруг сверху явимся пред ним.
Гера. Хорошо, пойдемте… Мы спустились, Афродита, и я думаю, ты теперь отлично можешь идти вперед и указывать дорогу. Ты ведь, кажется, знаешь эти места, частенько ты, говорят, спускалась сюда к Анхизу.
Афродита. Я и внимания не обращаю, Гера, на твои задиранья…
Гермес. Да я вас проведу. Я ведь бывал во Фригии, когда Зевс увлекся фригийским мальчиком! Я частенько приходил сюда от Зевса наблюдать за ним. И когда он обернулся в орла, я ведь тоже летел вместе с ним и помогал ему уносить красавчика. Помнится, вон с того утеса он его и подхватил. Мальчуган в это время подыгрывал на дудочке своему стаду, Зевс налетел на него сзади, легонечко обхватили его когтями, а клювом придерживал ему на голове шапочку. Понес мальчика, который страшно перепугался и, обернувшись, смотрел, кто это его… Я тогда его дудочку подхватил: со страху он ее бросил… Однако вон уж Парис совсем близко. Заговорим с ним. Здравствуй, пастух!
Парис. Здравствуй и ты, молодец. Чей ты? Откуда? И что это за женщин ты ведешь? Нездешние они, не деревенские, больно уж они красивы.
Гермес. Не женщины это, Парис! Это Геру, Афину и Афродиту, да и меня, Гермеса, Зевс послал к тебе… Что ты дрожишь и бледнеешь? Ты не бойся, ничего страшного нет: велит он тебе рассудить их красу. «Он, – говорит, – сам всем хорош и дела любовные знает, ему и книги в руки». А решив спор, в награду лучшей дай это яблоко.
Парис. Дай-ка посмотреть, что такое… «Отдать прекраснейшей…» Но где же мне, господин Гермес, смертному и совсем простому человеку, быть судьей в таком удивительном споре, решить который совсем не по силам пастуху! Тут еще могут рассудить люди опытные, городские, а мое дело – решить, какая коза или какая телка лучше! Это я знаю, а эти же все равно хороши, я не знаю, как и глаза отвести с одной на другую… Просто остановиться нелегко, но на что ни взглянешь, хочется все туда смотреть и все хвалить, а посмотришь на другое – и то больно хорошо, и туда не наглядишься, и что около, тоже очень хорошо!.. Просто ослепила меня их красота, совсем меня победила она… Экая досада, что не могу я рассматривать их всем своим телом, как Аргус… Мне кажется, справедливо решить, так надо отдать яблоко им всем… А еще и вот что: одна из них ведь сестра и жена Зевса, две дочери… Ну, какая же трудная задана мне задача!..
Гермес. Ну, что уж делать! А нельзя не исполнить веление Зевса.
Парис. Так-то вот что, Гермес, ты их уговори, чтобы две, которые яблока не получают, на меня уж не сердились, а решили бы, что просто глаза мои худо видят.
Гермес. Они так и обещались… Но пора тебе разбирать.
Парис. Ну, попробуем! Что будет, то будет! Но еще вот что, хотел бы я знать, надо ли их рассматривать, как они сейчас, или они могут и раздеться для верности разбора?
Гермес. Это уж дело судьи. Ты сам приказывай.
Парис. Мое?! Так я хочу видеть их безо всего.
Гермес. Тогда раздевайтесь! Ты смотри, а я отойду в сторону…
Гера. Ну хорошо, Парис… И я первая разденусь, чтобы ты видел, что не только грудь у меня белая и не только глаза такие большие, но и вся я одинаково хороша.
Парис. Раздевайся и ты, Афродита!
Афина. Смотри, Парис, чтоб она разделась совсем и пояс чтоб сняла! Он у нее волшебный, и им она тебя околдует! Пусть явится без всяких украшений и не нарумяненная, точно кокотка, а нагой покажет свою красу…
Парис. Верно она говорит, снимай и пояс!
Афродита. Так и ты, Афина, сними шлем и явись простоволосой, зачем потрясать его гривой и судью пугать?! Боишься, видно, что, если он будет смотреть без перепугу, так не очень-то поразит его взгляд твоих очей…
Афина. Смотри, вот он шлем, я его сняла.
Афродита. Смотри и ты, вот пояс.
Гера. Ну, разделась и я…
Парис. Боже ты мой! Что за картина, что за красота, что за прелесть! Ну и девица!.. А эта – какая царственная, блестящая, поистине достойная Зевса! А эта… как нежно глядит, какая у нее сияющая и задорная улыбка! Я захлебываюсь от восторга… Ну, знаете, я должен рассмотреть вас каждую особо, иначе у меня совсем кружится голова, и я не знаю, на что мне и глядеть, глаза мои разбегаются.
Афродита. Хорошо…
Парис. Вы обе отойдите, а Гера, ты останься…
Гера. Ладно… А теперь, когда ты меня хорошо видел, можешь судить и о том, хорошо ли я тебя отблагодарю за решение в мою пользу, если ты признаешь меня первой, Парис, ты будешь владыкой всей Азии!
Парис. Подарками меня не подкупить… Ну, довольно. Я скажу по совести. Афина, подойди.
Афина. Вот я… Если меня признаешь красивейшей, Парис, то никогда не выйдешь из битвы побежденным, а всегда будешь победителем, я сделаю тебя постоянным победоносцем!..
Парис. Да нисколько мне не нужно, Афина, ни войны, ни битв. Ведь видишь, что теперь во Фригии и в Лидии царит мир, батюшка правит спокойно… Впрочем, не бойся, я твоих прав не забуду, а за взятки решать не стану… Ну, одевайся и надевай свой шлем, я посмотрел хорошо… Ну-ка, Афродита…
Афродита. Ну, вот и я, близехонько… Ты смотри хорошенько, ничего не пропуская, разглядывая каждое местечко… А кроме того вот что, красавец, я уж давно, вижу, что ты молод и так хорош, что другого такого и во Фригии нет, радуюсь на твою красоту и очень жалею, что ты не живешь в городе, бросив эти скалы и утесы, а здесь, в пустыне, губишь свою молодость. Какая тебе радость от этих гор, а коровам на что твоя красота?! Да пора бы тебе и жениться, но не на такой грубой деревенщине, как все бабы здесь на Иде, а на ком-нибудь из Греции, из Аргоса, из Коринфа или из Спарты. Например, на Елене: она молода и хороша, просто ничуть не хуже меня, и что всего важнее – сердце у нее горячее. Она, уж я наверняка знаю, если бы только увидала тебя, все бы оставила, чтоб отдаться тебе, пошла бы за тобой и была бы тебе хорошею женой… Да ты, наверное, слыхал о ней…
Парис. Ничего не слыхал, Афродита, но твои речи слушаю с большим удовольствием!..
Афродита. Она дочь Леды, известной красавицы, той, к которой летал Зевс, обращаясь в лебедя.
Парис. А какова она собой?
Афродита. Да уж белая, как настоящая лебедь, нежная, точно в яичке выхоленная, одевается отлично, статная… И до того она очаровательна, что из-за нее была война, когда Тезой увез ее подростком. А когда она стала невестой, то все самые лучшие ахейцы искали ее руки, и она вышла за Менелая, Пелопида. Вот, если хочешь, я обделаю дело, и она будет твоей женой.
Парис. Да как же это?.. Ведь она же замужем!..
Афродита. Молод ты, милый, и прост, а уж я знаю, как обделать такое дельце…
Парис. Как же? Мне это очень интересно!..
Афродита. Ты поезжай как будто для того, чтобы посмотреть Грецию. А когда будешь в Лакедемоне, Елена тебя увидит, и тут уж мое дело, чтобы она влюбилась в тебя и уехала бы с тобой.
Парис. Вот это-то и кажется мне совсем невероятным, чтобы она решилась, покинув мужа, вдруг бежать с чужим неизвестным ей человеком!..
Афродита. Об этом не беспокойся! Есть у меня два сына, прехорошенькие, Страсть и Эрот. Я их дам тебе в провожатые, когда ты поедешь, и Эрот проберется к Елене и влюбит ее в тебя, а Страсть охватит самого тебя и сделает тебя самым влюбчивым и обольстительным… Да я и сама с Харитами бу-ду там и постараюсь, и вместе мы живо ее уговорим…
Парис. Выйдет ли что из всего этого, я не знаю, Афродита, но сам я и теперь уж совсем влюблен в Елену… Мне просто кажется, что я ее уже вижу… Мне кажется, будто я уж плыву в Элладу… Будто я уж уезжаю с красавицей, и мне досадно даже, что все это еще лишь в мечтах!..
Афродита. Но, Парис, любим ты будешь не прежде, чем мне, которая тебе все это рассказала и станет тебе помогать, присудишь яблоко! Следует, чтоб и я была с вами победительницей, чтоб я праздновала вместе и вашу свадьбу, и свою победу… Этим яблоком ты можешь купить сразу все: любовь красавицы и свадьбу с ней!..
Парис. Боюсь я, как бы после моего решения ты и не позабыла обо мне…
Афродита. Хочешь побожусь?!
Парис. Не надо, не надо… а пообещай еще раз…
Афродита. Обещаюсь, что дам тебе в жены Елену, тебя к ней буду провожать и ее в Илион привезу, сама с вами буду и все дело устрою!
Парис. И возьмешь с собою и Эрота, и Ладу, и Xарит?..
Афродита. Непременно… Возьму с собой и Преданность, и Гименея…
Парис. Ну, с этим даю тебе яблоко!
Афродита. С этим и беру!
Арей. Слышал ты, Гермес, чем грозил нам Зевс? Какие неслыханные и невероятные вещи! «Если, – говорит, – захочу, спущу с неба цепь, а вы старайтесь, ухватившись за нее, стащить меня. Даром будете биться, не стащите. А если я захочу втащить, подниму не только нас, но и землю с морем вместе…» И другое в том же роде, да ты слышал?! Я не стану спорить: он сильнее, здоровее каждого из богов, но чтобы нам всем его не перетянуть, особенно если мы возьмем и Землю, и Море? Не поверю!
Гермес. Поосторожнее, Арей, такие речи говорить небезопасно… Не случилось бы нам худа за болтовню…
Арей. Да ты думаешь, что я со всеми так разговариваю? Нет, брат, только с тобой одним, зная, что ты умеешь держать язык за зубами… Но не могу удержаться, чтобы не высказать тебе, что всего смешнее казалось мне, когда я слушал это хвастовство! Помню я, как не очень давно, когда Посейдон, Гера и Афина, восставши против него, решили его схватить и связать, как он струхнул, а их было всего трое! И если бы Фетида, сжалившись, не позвала ему на помощь сторукого Бриарея, быть бы ему связанным даже с громом своим и с молнией!.. Когда я об этом вспомнил, смеяться мне захотелось на его хвастовство!..
Гермес. Да потише, осторожно! За этакие речи и влететь может и тебе, да и мне…
Пан. Здравствуй, батюшка!
Гермес. Здравствуй, братец. Только какой же я тебе отец?
Пан. Да ведь ты же Гермес Килленский?
Гермес. Да, я. Но ты-то как мне сын?
Пан. Я незаконный, я «плод любви несчастной»!
Гермес. Черт побери! От козла ты какого-нибудь родился и от козы! Какой ты мне сын – с рогами, с этаким-то носом, с долгой бородой, с козлиными копытами, с хвостом?..
Пан. Что бы ты во мне ни ругал, батюшка, ты себя больше вини, что такого сына сделал, я тут не виноват.
Гермес. А кто же твоя мать? Уж не пошалил ли я как ненароком с козой?
Пан. Не с козой ты пошалил, а припомни-ка, как ты в Аркадии… благородную девушку… Что это ты кусаешь ногти и озираешься? Я говорю о Пенелопе, дочери Икара.
Гермес. Но как это она от меня?.. И родила тебя похожим не на меня, а на козла?!
Пан. Вот тебе ее собственные слова. Когда она произвела меня на свет в Аркадии, она сказала: «Дитятко, мать твоя – это я, Пенелопа, спартанка. А отец твой, знай это, – Гермес, сын Зевса и Майи. Ты уж не огорчайся, что у тебя рога и козлиные ноги: когда отец твой подобрался ко мне, он, чтобы обмануть, обернулся в козла, потому и вышел ты похожим на козла».
Гермес. Ах, господи… Помню-помню, что-то такое было… А я-то горжусь своей красотой – сам еще бороды не имею, – и вдруг теперь прослыву твоим отцом! Да меня теперь все засмеют за этакое дитятко!..
Пан. Я тебя не осрамлю, батюшка. Я ведь отличный музыкант, играю на флейте, Дионис без меня шагу ступить не может, я ему друг и приятель, я и хором у него заведую. А если посмотришь ты на мои стада, сколько их у меня в Тегее и на Партение, истинно порадуешься. Я ведь в Аркадии просто царствую! И афинянам в Марафонскую битву я так помог, что мне на Акрополе посвящен особый грот, – вот будешь в Афинах, увидишь, как там Наново имя почитается.
Гермес. Скажи-ка, ты женат, Пан? Так, кажется, тебя звать?
Пан. Нет, батюшка. Больно я сладострастен и одной женщиной не мог бы удовольствоваться.
Гермес. Что ж ты? С козами, так сказать, пошаливаешь?
Пан. Ну, зачем с козами, я имею дело и с Эхой, и с Громой, да и со всеми дионисовыми менадами, и много у меня с ними дел бывает.
Гермес. Вот что, сынок, хочешь сделать мне удовольствие?
Пан. Приказывай, батюшка.
Гермес. Вот мы с тобой обо всем переговорили, подойди ты ко мне, я тебя поцелую, но, пожалуйста, не называй ты меня отцом при других…
Аполлон. Удивительно, Дионис, до чего не похожи друг на друга и с лица, и по замашкам – Эрот, Гермафродит и Приап, дети одной матери! Один – такой красавец, отличный стрелок, бойкий, всеми вертит; другой – какой-то рыхлый, что-то в нем бабье, да и на вид ни то ни сё: не поймешь, девчонка это или подросток. А вот Приап – этот мужествен больше, чем надо.
Дионис. Что ж удивляться, Аполлон, не Афродита этому причина, а отцы, совершенно различные. Бывают часто различными и дети одного отца и одной матери, родные брат и сестра, как, например, вы.
Аполлон. Да, но мы похожи, и занятия у нас одинаковые: мы оба стрелки.
Дионис. Относительно стрельбы верно, но в другом, Аполлон, не схожи вы: Артемида, вон, у скифов убивает всех чужестранцев, а ты здесь прорицатель и врач.
Аполлон. А ты думаешь, сестре приятно у скифов? Да она только и мечтает, как бы уехать ей из Тавриды, только бы заехал туда какой-нибудь грек, опротивели ей убийства-то.
Дионис. И хорошо сделает. Но Приап… смешное я тебе о нем расскажу. Недавно был я в Ламисаке… Иду себе по городу, вдруг навстречу мне Приап, зовет к себе. За отличным ужином немножко мы выпили, затем улеглись себе спать. Вдруг в самую полночь наш милейший встал… Право, мне стыдно говорить…
Аполлон. К тебе стал подбираться, да?
Дионис. …Да, в таком роде…
Аполлон. А ты что же?
Дионис. Да что же… расхохотался…
Аполлон. Ну конечно, и не стоило оскорбляться или сердиться. Да ему можно и простить, он стал подбираться к тебе, потому что очень уж ты красив.
Дионис. Так ведь этак он и на тебя, Аполлон, может направить свои попытки: ты тоже красив, вишь, у тебя какие волосы! Этак, пожалуй, и ты когда-нибудь привлечешь Приапа под хмельком.
Аполлон. Ну, на это он не решится, Дионис, у меня ведь не только волосы хорошие, но и стрелы тоже…
Гермес. Есть ли, матушка, на небе бог, больше задерганный, чем я?!
Майя. Ну что ты, Гермес…
Гермес. Как что?! Сколько у меня работы – один я выбиваюсь из сил и разрываюсь на столько дел! Утром, только встанешь, изволь столовую подметать, ковры там расстилать… Только что все устроишь – к Зевсу являйся, а потом это день-деньской: бегай вверх и вниз с его поручениями… Только что вернешься, весь еще в пыли, амброзию ему подавай, а раньше, пока не взяли этого мальчишку виночерпия, я еще и нектар разливал. А всего хуже, что и ночью мне одному из всех нет покою: а изволь-ка я тогда души к Плутону отводить, мертвецов туда сопровождать и в судилище их являть. Мало мне днем-то дела: в палестрах быть, на собраниях действовать – мне и ораторов подучивать, мне и похороны устраивать надо!.. Вон оба сына Леды сидят себе по очереди каждый на небе или в аду целый день, а я каждый день изволь быть и тут и там… Вон, сын Алкмены и сын Семены, хоть оба от простых женщин родились, преспокойно себе пируют, а я, сын Майи, внук Атланта, им служу!.. Вот и сейчас, только что я пришел из Сидона от Кадмовой дочери, к которой он посылал меня посмотреть, что она поделывает, и передохнуть я не успел, а он уж опять посылает в Аргос поглядеть, что Даная. «А оттуда, – говорит, – по дороге зайди в Беотию, посмотри, что Антиона!..» Измучился я совсем. Хоть бы продали меня куда-нибудь, как на земле худых рабов продают!..
Майя. Перестань, дитятко! Всячески надо стараться для отца, пока молод… Беги же, голубчик, как послали, в Аргос и в Беотию, да не мешкай, чтобы не попало тебе, чего доброго… Сердиты бывают, кто втюрившись…
Зевс. Ты что это наделал, негодяй! А?! Все как есть на земле сгубил, давши колесницу в руки этому дурню! То он сжег, слишком близко подъехав, другое – заморозил, отъехавши с огнем очень далеко, все он перепутал, все перепортил! Если бы я, заметив, что там делается, не сшиб бы его молнией, ни одного бы человека не осталось! Выпустил ты нам кучера!
Гелиос. Виноват, Зевс! Но уж ты не гневайся очень, что я уступил сыну на великие его просьбы… Мог ли я думать, что такая беда приключится?!
Зевс. Да разве ты не знал, какое тут нужно внимание и что чуть немного свернуть с пути, как все и поехало?! Разве ты не знал норова своих коней, не знал, как крепко нужно держать вожжи?! Ведь им чуть отпустишь вожжи, сейчас они взбесятся, так что их и не удержишь, и понесут налево, направо, назад, вверх, вниз – куда вздумается… Он совсем ничего с ними поделать не мог…
Гелиос. Все это я знал и долго ему отказывал и не давал править… Но когда он, заливаясь слезами, стал целовать меня, да и Климена с ним, я пустил его, но наказал ему, как ему ехать, насколько ослаблять вожжи, пока поднимается вверх, и как сейчас же их подобрать, когда пойдет на спуск, и как крепко держать все время вожжи и не давать воли коням. Я говорил, как опасно, если не прямо он направит… А он ведь еще дите!.. Как с этаким-то огнем взъехал да глянул в бездонную глубину, понятно, и испугался… А кони-то как почуяли, что не я с ними еду, на юнца-то и не глядя, вынеслись из дороги, вот и наделали бед!.. А он-то с перепугу, чтобы самому не упасть, ухватился, как видно, за обод, вожжи же выпустил… Он уж и наказан, Зевс, да и мне-то довольно горя…
Зевс. Довольно за этакое-то дело?.. На этот раз я тебя прощаю, но впредь, если что-нибудь такое сделаешь или кого подручного вместо себя пошлешь, узнаешь немедля, насколько моя молния сильнее твоего огня… Ну, а его пусть сестры похоронят у Эридана, где он упал, пусть оплачут его и пусть с горя по нем обратятся в черные тополи… Ты почини колесницу – у нее ведь ось сломалась и одно колесо слетело – и опять езди, но хорошенько помни, что я сказал!..
Аполлон. Не можешь ли ты, Гермес, объяснить мне, который Кастор, а который Полидевк? Я никак не могу их различить…
Гермес. Который был с нами вчера, тот Кастор, а этот Полидевк…
Аполлон. Как ты их различаешь? Они совсем одинаковы!
Гермес. А вот как: у Полидевка на лице шрамы от ударов, которые он получил в драке, а особенно заметен след от раны, которую ему нанес Бебрик Амиков, когда они ездили с Язоном, а у того нет ничего такого, лицо у него чистое и без изъянов.
Аполлон. Спасибо за эту примету, а то все остальное у них так одинаково: и по половине яйца, и по звезде во лбу, и по копью в руке, и кони у обоих белые, так что я зачастую Кастора называл Полидевком, а Полидевка – Кастором. А скажи-ка ты мне еще, почему они никогда не бывают у нас оба вместе, а всегда они пополам – один бог, а другой покойник?
Гермес. А это они из дружбы, так как одному из сыновей Леды было суждено умереть, а другому стать богом, то они таким-то образом и делят бессмертие.
Аполлон. Странный дележ, Гермес! Ведь так они никогда не видятся, чего они, вероятно, всего более желали бы, коли всегда один с богами, другой с мертвецами?! А кроме того, я вот прорицатель, Асклепий – врач, ты отличный учитель по части борьбы, Артемида – повитуха, и вообще мы, боги, все занимаемся каким-нибудь ремеслом, полезным или людям, или богам… А они – что они делают? Или сидят себе просто за столом, этакие-то лентяи?
Гермес. Вовсе нет, у них тоже есть дело: они служат у Посейдона, объезжают море, смотрят, не гибнут ли где корабельщики от бури, и тогда садятся на судно и спасают его.
Аполлон. А… Ну, это хорошее ремесло, полезное…