Глава 7

Не кричи. Иначе весь твой дом погибнет.

Элла проглотила крик в самый последний момент, отчаянно подавив его в горле, но её тело уже билось, брыкалось, утопая в слепой, накатывающей панике. На неё напали, её могут утащить, она может умереть, а её похититель был огромен, мускулист и до жути силён; он грубо вжал её извивающееся тело в кровать, его чёрная коса перекинулась через плечо…

Погодите. Погодите. Ясность вспыхнула внезапно и ошеломляюще мощно, пронзив всё существо Эллы разом — она уставилась на огромное, знакомое тело над собой и с каждым тяжелым, прерывистым вдохом втягивала этот ни с чем не сравнимый мускусный запах.

Это был — Натт.

Её тело, казалось, разом прекратило сопротивление, тяжело обмякнув на мягкой постели, и она почувствовала, как крупное тело Натта тоже расслабляется, хотя его огромная когтистая ладонь всё ещё зажимала ей рот.

— Хорошо, — прошептал его низкий голос, щекоча самое её ухо. — Закричишь ли ты, если я отпущу тебя?

Элла замотала головой под его рукой, отчаянно и судорожно, — но он не убрал ладонь, и, моргая, глядя на его лицо, нависшее над ней, она едва могла различить блеск его глаз в тусклом лунном свете.

— Если закричишь, женщина, — прошипел он, — я убью всех людей в этом доме, кроме тебя.

Боги. Элла не смогла сдержать сдавленного скулящего звука в его ладонь; страх ударил резко и мощно — но её голова снова отчаянно закивала, и после мгновения неподвижности эта рука медленно, осторожно поднялась. Элла снова могла дышать, и она делала глубокие, судорожные вдохи, её глаза дико ощупывали затенённое лицо над ней.

— Какого чёрта, — выдавила она шёпотом, — ты творишь, Натт?

Но в ответ последовало лишь ещё одно мгновение тишины, ощущение того, как это тёплое, тяжёлое тело сдвинулось над ней, устраиваясь поближе. И вместо того чтобы заговорить, эта затенённая голова опустилась к её обнажённой шее и вдохнула её запах.

Правда происходящего, эта до боли знакомая близость, казалось, ухватились за всё ещё кружащийся ужас, обрывая его резко и внезапно. И вместо него осталось лишь это: огромное мускулистое тело Натта, вжимающее её в мягкую кровать, его тёплый запах, наполняющий её лёгкие, его голая грудь, горячая и влажная, прижимающаяся к её тонкой ночной сорочке.

Он всё ещё дышал, наполняя грудь её запахом — и тут, о боги, она почувствовала прикосновение его тёплого рта, мягко целующего её шею. А затем сильнее; поцелуй сменился скользящим языком, его острыми зубами, царапающими её кожу.

И вместо того чтобы кричать, отталкивать его, оберегать свою добродетель, саму себя — совершенно предательское тело Эллы, казалось, выгнулось навстречу ему, прижимаясь теснее. Заслужив немедленный, ответный напор его тяжести над ней, его бёдра закружились, сильно и глубоко, и этот предательский огромный бугор в его паху потёрся прямо там, между и без того раздвинутых ног Эллы, о, чёрт…

И лишь когда эти острые, дразнящие, отчаянно возбуждающие зубы на её шее впились сильнее, намекая на самую настоящую режущую боль, рассудок Эллы, казалось, с грохотом вернулся на место. Натт вломился в её комнату, угрожал убить всех её домочадцев, а теперь он действительно, по-настоящему собирался её укусить…

Элла брыкалась, отталкивала его, отбивалась — слишком поздно — но, хвала богам, он отстранился; его большое тело скатилось с кровати с поразительной скоростью. Оставив Эллу лежать раскинув руки на постели, её ночная сорочка задралась почти до бёдер, ошеломлённые глаза моргали, пока её дрожащая рука потянулась к шее, нащупывая чувствительную, воспалённую кожу.

— Какого чёрта, Натт, — выдохнула она сдавленно, не упустив из виду, как этот длинный язык змеёй скользнул наружу, медленно и намеренно облизывая его губы. Словно чтобы уловить каждый последний оттенок её вкуса, словно он всё ещё жаждал её крови…

Элла могла лишь пялиться на него, пока страх снова глухо бился и нарастал, а Натт коротко, судорожно мотнул головой. А затем просто стоял и смотрел на неё, пока она смотрела на него, и её грохочущее сердце готово было вырваться из груди.

— Ах, — произнёс он наконец, почти шёпотом, и его рука поднялась, сильно потерев рот. — Вставай, девочка, и одевайся.

Вставать и одеваться. Элла снова уставилась на него, в полном ошеломлении, и Натт резко, нетерпеливо взмахнул когтистой рукой в сторону её смежной гардеробной.

— Вставай, — сказал он. — Одевайся. Тёплые вещи. Для путешествия.

Что? Она по-прежнему была не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, и наконец огромное тело Натта снова пришло в движение, подойдя и схватив Эллу под мышки. Подняв её с кровати, он наполовину повёл, наполовину потащил её дрожащее тело к гардеробной.

— Одевайся, — настаивал он. — Сейчас же, девочка.

Одеваться. Для путешествия, сказал он. И именно когда Элла стояла там, одна в своей гардеробной вместе с орком, она наконец, наконец поняла, что он имел в виду. Одеваться. Для путешествия. Натт был… он собирался…

— Ты серьёзно?! — прошипела она, глядя на его чёрную громадину в темноте. — Ты… похищаешь меня, Натт?

Со стороны его огромной тени, нависающей над ней в этой крошечной комнатке, ответом была лишь тишина, но он собирался это сделать, он сделает, этого не может быть, не может, только не сейчас…

— Сегодня ночью ты клялась мне, — наконец произнёс он хриплым голосом, — что если бы всё было иначе, ты ушла бы со мной. Ах, что ж, теперь всё иначе, и теперь ты пойдёшь со мной.

Элла продолжала смотреть на него, разинув рот, загнанная в ловушку.

— Ты… ты не можешь, — выдохнула она. — Ты не можешь, Натт. У меня свадьба.

Из горла Натта вырвался немедленный, гортанный рык, делающий его отношение к упомянутой свадьбе предельно ясным, и мысли Эллы лихорадочно заметались, ища зацепку во тьме.

— И, — выдохнула она, — и… мирный договор. Вам больше не разрешается похищать женщин. Они… они погонятся за тобой, поймают и н-накажут тебя, Натт.

Было ужасно, как эта мысль, казалось, вызвала ещё больше страха, ещё больше звенящего, удушающего отчаяния — но Элла едва смогла различить жёсткий, рефлекторный взмах чёрной головы Натта в темноте.

— Нет, — прошипел он. — Они не станут. Ибо ты, — и она почувствовала его коготь, легко, но уверенно коснувшийся её груди, — оставишь письмо. И в этом письме ты напишешь, что уехала на восток с этим человеком, по его внезапному требованию прошлым вечером, чтобы погостить у его родни и подготовить твой новый дом к свадьбе.

Дерьмо. Это ни за что не сработает, или сработает… но пока мозг Эллы кружил над этой мыслью, обдумывая её, пришло ужасающее, заставляющее содрогнуться осознание того, что возможно, возможно, это могло сработать. Альфред и в самом деле планировал снова уехать домой вчера поздно вечером — там был какой-то срочный совет лордов, на котором ему нужно было присутствовать, — и он должен был вернуться только перед самой свадьбой.

И хотя мать Эллы придет в ярость, узнав о таком тайном отъезде, она также не посмеет написать Альфреду, чтобы расспросить его об этом, только не сейчас. И Альфред тоже вряд ли напишет Элле или её матери, и это даст Натту целый месяц с ней, без всяких вопросов, чтобы делать с ней всё, что ему заблагорассудится…

— Нет, — выдохнула Элла. — Нет, Натт. Я не стану. Я отказываюсь. Я шла к этой свадьбе долгие месяцы. Годы. И у меня остался всего месяц до истечения срока, до того, как я потеряю всё. Ты не можешь разрушить это для меня. Не можешь.

Но ответом была лишь гнетущая, сгущающаяся тишина, а затем ощущение того, как это огромное тело бесшумно шагнуло ближе в темноте.

— Ты ошибаешься, женщина, — произнёс его голос, очень тихо, очень ровно. — Ты думаешь, у тебя есть выбор в этом деле, тогда как его нет. Ты оденешься. Ты напишешь это письмо. И ты пойдёшь со мной.

Это была угроза, обещание, пославшее новые острые разряды страха по позвоночнику Эллы; паника взревела в её груди — и без единой мысли, без всякого смысла она бросилась бежать. Протиснувшись мимо огромной фигуры Натта, метнулась обратно в комнату, рванув прямиком к двери…

Но тут что-то огромное, твёрдое и горячее схватило её сзади, оторвало от двери и снова крепко зажало ей рот. И пока бьющееся тело Эллы пиналось, брыкалось и кричало на него, он лишь притянул её ближе к себе; его рука дёрнула сильнее, выворачивая её голову набок — а затем, снова, появились зубы. На её обнажённой, открытой шее, задержавшись так близко — острые и смертоносные. Готовые укусить, разорвать, уничтожить.

— Ты пойдёшь со мной, — прошипел этот рот ей в шею, мягко, жестоко, свирепо. — И ты пойдёшь рядом со мной живая и здоровая, либо я понесу твоё безжизненное тело после того, как досыта напьюсь из тебя. Что выбираешь, женщина.

Эллу всю трясло, страх вопил в её черепе, и на мгновение возникло извращённое, непреодолимое желание сказать: кусай меня, убей меня, делай что хочешь, ты, жуткий дикий зверь — но затем, мощно и странно пронзив её мысли, пришло осознание того, что Натт… дрожит.

И да, грудь Натта, руки Натта, острые смертоносные зубы Натта на её коже дрожали так же сильно, как и она сама. А его дыхание было громким и судорожным у самого её уха, вырываясь тяжёлыми, надрывными вздохами — и внезапно, каким-то образом, сопротивление словно разом покинуло тело Эллы. Натт не хотел этого делать. Но он сделает, если придётся.

Я скучал по тебе, девочка. Я мечтал о том, какая ты на вкус. Я жаждал назвать тебя своей парой. Я знал, что для нас это невозможно.

Никогда не меня.

И каким-то образом, оказавшись в ловушке в объятиях этого тяжело дышащего орка, Элла нашла в себе силы, или безумие, кивнуть. Снова и снова, царапая свою нежную шею об эти замершие, дрожащие острые зубы, пока эта трясущаяся рука не упала с её рта. Желая, чтобы она заговорила.

— Да, — прошептала она. — Да, Натт. Я пойду.