Глава 32

Ночь казалась бесконечной.

Элла не двигалась с жесткого каменного пола, даже не пыталась, потому что куда еще было идти? На кровать Натта, где он занимался с ней любовью, зная, что это ложь? В черные коридоры, где она безнадежно заблудится? К Альфреду, который наверняка с позором прогонит ее прочь?

Ее тусклые мысли снова и снова возвращались к Альфреду, и каждый раз страх, казалось, поднимался все выше, становился сильнее, переплетаясь с тревогой и беспокойством. Она должна уйти с Альфредом, сказал Гримарр, чтобы предотвратить эту войну. Она должна поклясться Альфреду, что пришла сюда по собственной воле. Она должна посмотреть ему в глаза и сказать — что?

Я влюбилась в орка? Я предала тебя, как ты предал меня? Я знаю, почему ты хочешь на мне жениться? Я знаю об ужасных, непростительных вещах, которые ты совершил? Я никогда не поддержу твою войну?

Или, может быть, лучше притвориться? Солгать, извиниться и улыбнуться? А если Альфред не прогонит ее сразу, может быть, она сможет подождать, пока он не проводит ее обратно домой, а затем тихо разорвет их помолвку в какой-нибудь другой день?

Но как бы там ни было — взгляд Эллы метнулся туда, где ее помолвочное кольцо все еще безобидно лежало на полке Натта, — это наверняка будет сущим адом. Это будет огорчение, осуждение и ярость ее матери. Это будут сплетни и насмешки от всех, кого знала Элла. Это будет увольнение слуг, упаковка всех ее вещей, прощание с домом ее семьи — навсегда. А что потом?

Возможно, наследник ее отца разрешит ей снять одну из небольших пристроек в поместье, разрозненно подумала она. А потом, может быть, когда она порвет с Альфредом, Натт все еще сможет навещать ее, и…

Она крепко зажмурилась и дико замотала головой. Нет. Нет. Натт лгал ей. Предал ее. Он отсылал ее обратно к Альфреду. Она больше никогда не сможет ему доверять.

И даже если бы Элле каким-то образом удалось остаться на своих землях, все равно никогда уже не было бы как прежде. Дом ее отца, ее любимый лес — захваченные чужаками; а лес, скорее всего, продадут на древесину, или сдадут в аренду для охоты, или боги знают, что еще. Это место больше никогда не будет домом. Оно никогда не будет ее.

Элла снова плакала, слезы непрерывно капали из глаз; она терла их, судорожно глотая воздух. Она вела себя как эгоистка. Как избалованная девчонка. Она переживет это. Ей повезло, что у нее были кое-какие деньги, припрятанные отдельно от поместья, так что вряд ли она умрет с голоду. А если она будет осторожна и станет жить очень экономно, ей, возможно, даже не придется искать работу. Она сможет целыми днями сидеть без дела и… что? У нее не было никаких практических навыков, никакого образования, она всегда была ужасна в подобающих леди занятиях, вроде вышивания, так кем же, черт возьми, она должна была стать после всего этого?

Кем была Элла без своего отца, без Альфреда, без Натта? Кем она была, когда осталась в таком одиночестве, и ей больше некому было доверять?

Она подняла голову, чтобы снова вытереть глаза, — и обнаружила, что моргает, глядя на одну из вырезанных на стене фигур. Первую в ряду, орка с огромной киркой и с улыбающейся обнаженной женщиной на руке. Аква, назвал ее Натт. Мать всех пяти кланов. Богиня, которая, как сказал Натт, благословит Эллу. Она видит тебя, сказал он. Она знает тебя.

И, совершенно не понимая почему, Элла с трудом поднялась на ноги и подошла к резьбе. Глядя на улыбающееся лицо женщины, на понимающее, шепчущее тепло в ее глазах. Мать всех пяти кланов. Мать Гриск.

И когда Элла протянула руку, проводя пальцами по обнаженному животу женщины, казалось, будто улыбающиеся глаза женщины встретились с ее собственными, заглядывая глубоко внутрь. Она видит тебя. Она знает тебя.

— Но я себя не знаю, — едва слышно произнесла Элла. — Не уверена, что когда-либо знала.

Но Аква лишь продолжала улыбаться, продолжала знать, и Элла, судорожно вздохнув, выдохнула.

— Я должна была стать леди, — прошептала она. — Это было самым заветным желанием моих родителей. Я не должна была быть бедной, как мой отец, расти среди овец, ткать, пока пальцы не начнут кровоточить. Я должна была быть богатой, жить в комфорте и безопасности.

Аква продолжала слушать, и Элла кивнула, снова сглотнув.

— Но за это пришлось заплатить, — продолжила она тихо. — Я должна была быть всем, чего они хотели. Я должна была… — она вспомнила слова Натта, его правду, — я должна была прятаться. Должна была молчать, притворяться, учиться становиться тем, чего они желали. Единственный раз, когда я была по-настоящему собой, — это с Наттом, а потом он исчез, и…

Элла снова тяжело задышала, нетерпеливо вытерла глаза и ткнула мокрым пальцем в обнаженный живот Аквы.

— Твой сын предал меня, — прошипела она. — Он знал меня, он хотел эту часть меня, он сказал мне, что это безопасно — а затем выбросил ее. Он выбросил не Эллу-наследницу, не Эллу — богатую, правильную леди, как это сделал Альфред. Он сделал это со… мной.

Рыдания снова вырвались из горла Эллы, эхом отразившись от каменных стен. Потому что, возможно, именно поэтому было так больно, поэтому она чувствовала себя такой разбитой. Она не только снова потеряла Натта, но он словно забрал ее с собой. Словно снова запер ее, навсегда.

Но глаза Аквы продолжали смотреть, продолжали знать. И сквозь рыдания Эллы, сквозь скрежет ее рук о камень — пришло осознание, что на прекрасной фигуре Аквы вырезаны отметины. Не изъяны или трещины в резьбе — она была слишком совершенна для этого, — а намеренные, почти незаметные порезы. Вырезанные на ее груди, руках, бедрах. Один глубокий, широко пересекающий живот, там, откуда могли вырезать сына. Одно характерное скопление на шее, похожее на следы зубов. Один над сердцем.

Это были шрамы. Невидимые с первого взгляда, но все же они были там.

И когда взгляд Эллы метнулся к огромному орку рядом с Аквой — Эдому, отцу орков, — пришло осознание, что у него они тоже есть. И некоторые из них были даже одинаковыми, совпадающими, заработанными вместе.

Несмотря на это, тело Аквы по-прежнему прижималось к телу Эдома, ее рука по-прежнему голодно и бесстыдно сжимала его массивный орочий член. Ей было больно: от него, из-за него, вместе с ним, и она навсегда будет носить его шрамы — но она выстояла. Она все еще была там. Все еще настоящая. Все еще сама собой. Все еще брала свою радость так, как желала.

Я вижу тебя. Я знаю тебя.

И прежде чем Элла до конца осознала, что делает, ее дрожащие ноги отступили от стены и направились к двери. Туда, где, как она почему-то знала, она найдет… Натта. Сидящего в одиночестве на скамье прямо за дверью; локти на коленях, голова опущена, черная коса перекинута через плечо.

Его голова резко вскинулась, мрачные влажные глаза искали взгляд Эллы, в них роилось что-то, что могло быть надеждой, — но Элла сделала вдох, покачала головой.

— Я все еще… не могу, — прошептала она. — Но я бы хотела, — она сделала дрожащий вдох, — подобающего прощания от тебя на этот раз, Наттфарр из клана Гриск.

Натт немедленно кивнул, его глаза блеснули; он плавно поднялся на ноги, глядя на нее сверху вниз. И в один вздох, в одну вспышку жара, он целиком подхватил Эллу на свои сильные руки и зашагал к кровати.

Он бережно опустил ее на постель, а затем забрался сам и опустился на колени совсем близко. Благоговейными, шепчущими пальцами осторожно расстегнул ее накидку, затем юбку. А потом отшвырнул одежду прочь, обнажив ее голое, усыпанное драгоценностями тело перед своими наблюдающими, моргающими глазами.

Но он не снял ни одного золотого украшения, лишь провел когтистыми пальцами по каждому из них, одному за другим. Серьги, ожерелья, браслеты на запястьях. Новое золотое кольцо, все еще поблескивающее в ее торчащем, покрасневшем, припухшем соске.

— Ах, моя прекрасная девочка, — прошептал он сдавленным голосом. — Ты такая яркая. Такая добрая, справедливая и милая. Ты — всё, о чем только может мечтать Гриск.

Это было правдой, это блестело в его глазах, устремленных на нее, и Элла почувствовала, как ее дрожащая рука потянулась, чтобы обхватить его дорогое, знакомое лицо. Натт, ее старейший друг, незнакомец, который уже дважды причинил ей боль и бросил ее.

Но он все еще знал ее, по крайней мере, это было правдой; он повернул голову, чтобы нежно поцеловать ее ладонь, его язык мягко скользнул по ее коже. А затем перешел к ее пальцам, посасывая кончик каждого из них, затем к запястью, предплечью. Целуя, облизывая, покусывая, пока глаза Эллы трепетали, а дыхание со свистом вырывалось сквозь приоткрытые губы.

Он проделал все то же самое с другой стороны, посасывая даже ее локоть, облизывая и целуя все выше и выше. Скользя горячим дыханием по золотому браслету, который она все еще носила, пока не зарылся лицом в темные волоски, скрытые у нее подмышкой, облизывая, дразня, щекоча так, что из горла Эллы вырвался сдавленный, искаженный звук. Звук, заставивший Натта резко вскинуться над ней, глядя ей в глаза сначала с тревогой, а затем с облегчением.

— Маленькая девочка, — прошептал он дрогнувшим голосом. — Запах твоего смеха так сладок, любовь моя.

С этими словами он снова опустился, его теплые руки скользнули вниз по ее ноге, до самой голой ступни. А затем он лизнул ее; вид и ощущение этого были почти шокирующе невообразимыми, но, конечно же, это было так, это был Натт — и Элла почувствовала, как из нее вырвался еще один сдавленный смешок, когда он посасывал ее пальцы на ногах один за другим, удерживая ее взгляд, говоря эту правду.

Он поцеловал и облизал ее ступню целиком, затем лодыжку, икру, колено. И то же самое повторил с другой стороны, вызывая дикую россыпь мурашек, плавно и неуклонно разжигая голод — пронзающий светом, когда он наконец, наконец-то поднялся, опускаясь на колени близко и целенаправленно между ее бедер, низко склоняя голову…

Его первый долгий, целенаправленный лизок вызвал громкий, предательский стон из губ Эллы, ее ноги охотно раздвинулись шире. И благослови его боги, будь он проклят, потому что он лишь застонал в ответ, его ловкие пальцы так легко нашли ее набухший влажный жар и погрузились глубоко внутрь. Пока его великолепный рот лизал, сосал и пробовал на вкус, его длинный язык кружился, целовал, проникал, пил. Его пальцы медленно выскальзывали, в то время как язык скользил внутрь, занимая их место…

А затем эти скользкие пальцы двинулись назад, глубже вдоль складочки Эллы, находя еще одно тайное место для проникновения. И вот оно — воющее, визжащее, невозможное ощущение, когда тебя медленно, целенаправленно пронзают, трахают в обоих местах одновременно. Эти пальцы искали и толкались сзади, пока его грязный язык извивался, щелкал и лизал спереди, его жадные губы сосали, причмокивали и целовали. И о, это была его вторая рука, с выпущенными когтями, гладящая обнаженную грудь Эллы, чтобы найти ее рот, резко царапая ее задыхающиеся губы, ища путь внутрь…

Это означало, что Элла была наполнена орком, наполнена Наттом, во всех возможных местах одновременно; она словно пылала от этого, вспыхивая ярко и широко, ее тело отчаянно извивалось, сжималось и присасывалось к нему. Нуждаясь в нем, нуждаясь в нем еще больше, даже когда она целенаправленно провела языком по его когтю, вызывая искры боли, кровь и невыносимо нарастающий голод…

Натт почувствовал вкус голода, он знал, и в один быстрый, дикий рывок он исчез; каждая его частичка была вырвана из нее, оставив ее зияющей, дрожащей и пустой. Протестующей, безмолвно умоляющей, судорожно царапающей пальцами его горячую потную кожу, когда он навис над ней, все его тело вздымалось от прерывистого дыхания.

— Ах, — выдохнул он, и Элла поняла, что его голодные, пылающие глаза прикованы к ее рту. Туда, где — она удерживала его взгляд из-под полуопущенных век — она облизывала губы, дразня его, размазывая свежую красную кровь по своей коже.

Стон Натта прозвучал как боль, его черные ресницы безумно затрепетали, и когда он дернулся, чтобы отстраниться, Элла удержала его там, обвив руками и ногами его прекрасную тяжесть, притягивая его к себе. Заманивая его в ловушку того, что он натворил, и он знал это; его темная голова медленно опустилась к ней, пойманная, удерживаемая, принуждаемая…

Он медленно, уверенно втянул ее окровавленный язык в свой рот, его глаза не отрывались от ее глаз со спокойным, напряженным благоговением. А затем он глотал ее, пил ее, сначала так нежно, но с каждым вдохом все жестче, все голоднее…

Это было отвратительно, это было совершенно постыдно; орк, предавший ее, отчаянно высасывал из ее языка ее собственную жизненную кровь. Это было грязно, это было удовольствием, болью и тоской, это было — она была — я вижу тебя…

И когда Элла раздвинула ноги шире, обвивая ими его, извиваясь своей голодной пустотой в поисках него, он уже был там. Его набухшая гладкая твердость уже целовала, уже требовала, давила, стремясь раздвинуть ее вокруг своей проникающей головки…

Элла оторвала свой рот от его, заслужив рык протеста из его горла — но ей нужно было видеть это, знать их правду. И пока они были скованы, пойманы в ловушку жизни и магии, она сделала дрожащий, прерывистый вдох — и открылась. Открылась для него, навстречу ему, вокруг него, и он вскрикнул, громко и гортанно, медленно, плавно и скользко погружаясь внутрь. Без малейшего сопротивления, лишь его горячая набухшая кожа, скользящая в свое пристанище — во влажный, истекающий соками жар Эллы.

Боги, это было великолепно; их стоны удовольствия слились воедино, разом, по-настоящему. Пальцы Эллы порхали по его лицу, по красноте его рта, по влаге его глаз.

— Говори со мной, Натт, — прошептала она. — Говори всю самую грязную, шокирующую правду, какую только сможешь. Пожалуйста.

Он кивнул, моргнул, снова кивнул. А затем приподнялся на локтях, заглянул глубоко в ее глаза.

— Посмотри на себя, моя сладкая, милая девочка, — прошептал он срывающимся голосом, вжимаясь в нее плотнее, жестче, его бедра выписывали круги, высекая искры под веками Эллы. — Посмотри на себя, с твоим красивым окровавленным ртом и твоим чистым девственным лоном, широко и легко раскрытым для меня, истекающим моим запахом и моим семенем. Посмотри, как ты расцвела для меня.

Говоря это, он вытащил себя, его глаза жестко и неотрывно смотрели в ее глаза — а затем снова погрузился внутрь, одним глубоким, сокрушительным толчком. Вырвав из губ Эллы звук, очень похожий на крик; ее руки и ноги отчаянно вцепились в него, и внезапно его рот улыбнулся ей, его зубы были ослепительно острыми, черные глаза пылали жестко, голодно, горько-сладко.

— Из тебя вышла бы чудесная пара, девочка, — выдохнул он. — Ты бы заставила меня так гордиться тем, что я заявил на тебя права и выставляю тебя напоказ как свою собственную. Мне бы завидовали все мои братья. Я бы… — он вытянулся назад и снова ворвался внутрь, вырывая еще один крик из губ Эллы, — хвастался им своей прекрасной парой, которая с готовностью обнажает свое прелестное тело, широко распахивает лоно и выпивает мое семя. Я бы показывал им снова и снова… — он снова вышел, снова погрузился, о, черт, — как она кричит, как она извивается и корчится на моем члене, как она дарит свои многочисленные богатства только мне одному.

О боги, о блядь, он по-настоящему трахал Эллу сейчас, врезаясь в нее снова и снова, сотрясая этим все ее тело, вырывая из ее рта шокирующие, задыхающиеся звуки. Ее руки и ноги цеплялись за него, ее глаза потрясенно смотрели в его глаза; боги, он был ужасен, и боги, это было так хорошо, и никогда в ее жизни не было такого удовольствия…

— Я бы показал им, — задыхался Натт; его глаза на мгновение ускользнули, ошеломленные и трепещущие, когда он снова и снова вбивался в нее, — мою прекрасную пару с ее округлым животом, наполненным моим сыном, пахнущую только моим запахом. Я бы показал им ее проколотые, сочащиеся соски, ее открытое сочащееся лоно, ах… — его тело толкалось жестче, выше, блядь, блядь, — ее сочащуюся шею, покрытую шрамами от моих зубов; вся она отмечена, наполнена, вся моя…

Мир дико вращался; единственной правдой были сверкающие глаза Натта, огромное тело Натта, невозможные слова Натта, врезающиеся в нее, делающие ее прекрасной, яркой и цельной. Делающие ее его парой, истинной парой орка, отмеченной, растянутой и кричащей, о боги…

И в этом хаосе, голоде, в порочном жаре потного, толкающегося тела орка над ней Элла потянулась к его голове и потянула ее вниз. Прижимая его близко к изгибу своей шеи, и она почувствовала его вдох, глубокий, роящийся и отчаянный, наполняющий его легкие, его член, его сердце.

Его губы и язык уже были там, болезненно посасывая ее кожу, и когда Элла ахнула, он резко отстранился, мир накренился набок, его глаза были темными, безумными и немигающими.

— Ты должна, — задыхался он между тяжелыми вдохами, — сказать это, если хочешь, чтобы я остановился, я не знаю, что говорю, я не должен…

Но было только это, только бешеная, кричащая жажда, и Элла сжала его крепче, снова потянув его голову вниз. Чувствуя его приглушенный крик, как выгибается его тело, как наполняются легкие, его язык, горячий и тягучий, когда его зубы скребли — мягко, остро, смертельно…

Он с силой стиснул челюсти, в то время как твердость внутри нее взмыла вверх, вонзаясь глубоко. И Элла снова закричала, даже когда цеплялась за него, царапала его, полностью обнажая себя перед этим вторгающимся, жестоким, смертоносным орком; его зубы в ее шее, его член между ее ног, его горло жадно сглатывает, о боги, о боги, смилуйтесь…

Удовольствие нахлынуло, как живое существо, как грохочущий, сокрушающий зверь, уничтожая все на своем пути. Сдирая с Эллы кожу догола, растянутой, набухшей и кричащей — а затем подбросило это еще выше, когда этот член в последний раз погрузился в нее и выбросил свое семя мощным потоком. Наполняя ее, выпивая ее; ее орк, ее пара, ее собственный, ее любовь, ее единственный, ее правда.

Мир все еще вращался, когда тело Натта наконец замедлилось над ней; его пронзительные толчки сменились тяжелыми, судорожными вдохами. Его голова была опущена, большие плечи вздымались, и когда дрожащие руки Эллы потянулись, чтобы приподнять его лицо, он не сопротивлялся.

И то, как он выглядел… Он выглядел ошеломленным, развратным и совершенно пугающим. Его черные глаза были остекленевшими и блестящими, рот перемазан кровью, его скользкий, извилистый язык медленно высунулся, чтобы облизать губы; его острые белые зубы теперь были окаймлены красным.

Элла почувствовала, как по ее телу пробежала странная мелкая дрожь, сопровождаемая чем-то пугающе близким к удовольствию — но это, казалось, каким-то образом привело Натта в чувство; его взгляд сфокусировался, он моргнул, глядя на нее… а затем крепко зажмурился. И она увидела, как судорожно дернулось его горло, почувствовала внезапно нарастающее напряжение, когда он сделал тяжелый, прерывистый вдох.

— Ах, — выдавил он хриплым голосом. — Будь я проклят, девочка. Я не… я не должен был… мне следовало сначала поговорить с тобой об этом, ты сочтешь меня чудовищем…

Но его язык снова высунулся, слизывая еще немного этого красного с губ, и Элла вздрогнула при виде этого — а затем, каким-то невообразимым образом — рассмеялась. Звук сам собой заклокотал в ее горле, теплый и почти головокружительный, все ее тело сотрясалось под ним.

— С сожалением должна сказать, Натт, но я ничуть не удивлена, — произнесла она; ее голос звучал как гладкая, легкая ласка. — Разве я не говорила тебе всегда? Орки — самые шокирующие создания, какие только можно вообразить.

Натт моргал, его тело замерло, а Элла запустила руку в его шелковистые волосы и притянула к себе для медленного, сочного поцелуя с металлическим привкусом. Сначала его язык был осторожным, нерешительным, но Элла подразнила его своим, пока он не ответил ей настоящим поцелуем, глубоким, скользким и грязным, таким, каким он и должен быть.

Но когда он отстранился, его глаза снова были темными, отстраненными, мрачными. Он сглотнул, покачал головой, и Элла едва не зарыдала, чувствуя, как удовольствие угасает, растворяясь в пустоте. Он предал ее. Он не был ее парой, а она не была его. Она должна была вернуться, иначе из-за нее начнется война.

— Мне жаль, девочка, — раздался его тихий шепот, сорвавшийся с его все еще окровавленных губ. — Мне так жаль за то множество обид, которые я тебе нанес. Я должен был быть лучшим орком. Лучшим… другом для той, кто одарила меня такими дарами.

Это была правда, сказанная его глазами в ее, и Элла кивнула, впитывая ее, прижимая к себе. Он видел ее. Она видела его.

— И все же, Наттфарр из клана Гриск, — услышала она свой голос, лишь слегка дрожащий, — ты продолжаешь доказывать, что ты коварный, и шокирующий, и совершенно неприличный. Как обычно.

Он улыбнулся ей: медленной, милой, несчастной улыбкой.

— Ты заслуживаешь лучшего, моя девочка, — сказал он. — Тебе следовало бы предать меня в ответ и тем самым разжечь эту войну против меня. Это то, чего я заслуживаю после того, что я с тобой сделал.

Но Элла не могла, никогда, и он видел это, он знал. И его поцелуй на ее губах был таким мягким, таким нежным, что от него заныла сама ее душа.

— Я никогда тебя не забуду, — прошептал он хрипло, пока влага капала из его глаз ей на лицо. — Я никогда не забуду мою милую, смеющуюся, цветущую девочку, которая так храбро сдержала свою клятву передо мной. Ты навсегда останешься моей Эллой из клана Гриск.

И Элла снова улыбалась, и плакала, и кивала, все одновременно.

— Ах, мой Наттфарр, — прошептала она. — Прощай.