Ужин у короля устроили так, чтобы во дворце никто не получил повода объявить его совещанием.

В малой столовой не ставили длинный стол, не звали министров, не готовили отдельные места для секретарей и не раскладывали перед приборами папки с докладами. Логрис Девятый сидел у окна, где за тёмным стеклом отражались лампы, серебро, узкие бокалы с водой и спокойные лица слуг, давно научившихся понимать, когда за ужином говорят не о еде. Ардор пришёл с Альдой, Лиарой и Эльгой; Ингро Талис появился позже, уже после первого блюда, и это окончательно лишило вечер даже видимости обычного семейного приглашения.

Король не стал тянуть.

— Я пригласил вас не для светской беседы, хотя повара, как обычно, сделают вид, что именно ради неё они с утра мучили кухню. Ингро принёс новые материалы по делу Ордена Песочных часов. След ведёт не только к магам и академикам. Мы нашли связь с Ларнасом.

Ардор положил вилку и посмотрел на Талиса.

— Церковь Всех Богов?

— Не вся Церковь, Ардор, — ответил Ингро. — Пока речь о канцелярии Первого Зова и людях, использовавших храмовые каналы. Но найденные бумаги говорят, что Орден мог быть не заказчиком, а исполнителем.

Эльга сидела очень прямо. С тех пор как она стала женой Ардора, дворцовые разговоры перестали быть для неё привычной игрой родного дома. Теперь каждая фраза могла касаться не только короны, но и человека, сидевшего рядом.

— Что им нужно от Ардора? — спросила она.

Талис не смягчил ответ.

— Возможно, он нужен им как доказательство. Человек, выдержавший мощнейшие эфирные нагрузки, прошедший через запрещённые установки и сохранивший целостность. Если Ларнас строит вокруг Машины призыва религиозный смысл, вас могут попытаться представить не просто целью Ордена, а знаком, живым подтверждением их богословской теории.

Ардор усмехнулся без веселья.

— То есть меня уже не только похищают, но и толкуют?

— Боюсь, что именно это хуже всего, — сказал король. — От похищения можно поставить охрану, от убийцы — щит, от мага — другого мага, от дурака с пистолетом — егеря с хорошей реакцией. А вот когда человек в рясе начинает объяснять толпе, что чужая жизнь принадлежит высшему предназначению, простые решения сразу теряют актуальность.

Альда некоторое время молчала, и Ардор знал этот взгляд: она уже не слушала слова, а раскладывала последствия по людям, деньгам, дорогам, газетам и учреждениям.

— Практически что меняется? — спросила она.

— Никаких одиночных храмовых визитов, — ответил Талис. — Никаких встреч с жрецами, пришедшими без проверки дворца или Сыска. Благотворительные каналы Лиары будут просмотрены отдельно, но без шума, чтобы честные люди не решили, будто корона устроила гонение на храмы. Переписка, связанная с Ларнасом, идёт через дворцовую канцелярию. Если кто-то попробует прийти через просьбу о помощи, через больного ребёнка, через пророческое письмо или через старую святыню, сначала это увидят мои люди.

Лиара медленно кивнула.

— Они могут попробовать зайти через рабочих и фонды. Особенно если захотят сделать всё с красивой жалостью.

— Могут, — сказал Талис. — Поэтому предупреждение касается и вас. Человек, который придёт просить о милосердии, не обязательно будет знать, что его просьба часть чужой игры. Ларнас достаточно стар, чтобы не вручать каждому исполнителю полный смысл.

Эльга посмотрела на короля.

— А через меня?

Логрис ответил сам:

— Через тебя попробуют, если решат, что кровь дома Зальт и королевская кровь дают лучший путь к Ардору, чем двери Академии или казармы. Поэтому ты не будешь принимать личных духовников из Ларнаса, не будешь отвечать на письма о твоём браке без проверки и не станешь ездить на храмовые церемонии без согласования. Мне очень жаль, что приходится говорить это за ужином, но ещё меньше мне понравится говорить после похорон.

Ардор взял стакан воды, но не стал пить.

— Они хотят взять меня живым?

— Пока да, — сказал Талис. — Но найденная нами переписка допускает и второй вариант. Если вы для них Проводник или призванный, которого нельзя получить, вы становитесь угрозой. Живое доказательство, находящееся под защитой короля, хуже мёртвого символа, который можно объяснить удобнее.

Ардор посмотрел на Логриса.

— Значит, они могут попытаться меня убить.

— Да, — сказал король. — И я предпочёл сказать тебе это за столом, а не через приказ по корпусу, который потом неделю будут читать все штабные любители страшных слухов.

Ардор кивнул. На его лице не появилось ни тревоги, ни демонстративной злости. Он просто принял новую вводную, как принимал карту местности, количество патронов и дурную погоду.

— Тогда нужно считать, что они уже ищут второй способ.

— Я именно на это рассчитывал, — сказал Ингро. — И ещё на то, что вы не поедете сегодня ночью лично ломать двери в ближайшем храме.

— Я женат, господин Талис. Теперь я обязан согласовывать часть глупостей заранее.

Альда тихо сказала:

— Не надейся. Некоторые мы всё равно запретим уже после того, как ты их придумаешь.

Король позволил себе улыбнуться, но улыбка быстро исчезла. Ужин продолжился, слуги меняли блюда и чашки, Эльга задала несколько вопросов о дворцовых храмовых службах, Лиара уточнила порядок проверки своих благотворительных учреждений, Альда попросила Ингро прислать ей перечень подозрительных фондов без секретных подробностей. Внешне всё оставалось спокойным. Маленькая столовая, серебро, свет ламп, вежливые голоса, королевская кухня и четыре человека, которых кто-то в Ларнасе уже начал считать не семьёй, а способом дотянуться до одного человека.

А в это же время за морем, в городе, где колокола били не по распоряжению королей, а по расписанию Церкви, Предстоятель первых Врат слушал доклад о провале.

В Ларнасе ночь наступала иначе, чем в Марсане. Здесь море не спорило с портом, не пахло углём, рыбой, машинным маслом и мокрым камнем, а лежало за уступами полуострова тёмной тяжёлой гладью, словно само понимало, что у стен Храмового Города шуметь следует тише. Башни храмов поднимались над террасами, внутренними садами, домами паломников, училищами, архивами и закрытыми дворами, куда чужой человек не попадал даже по ошибке. Ларнас умел казаться открытым каждому молящемуся и закрытым любому государству. В этом заключалось одно из его древнейших искусств.

Кабинет Предстоятеля первых Врат находился не в главном храмовом дворце, где принимали послов, благословляли королей и произносили речи о единстве веры, а в старом крыле Канцелярии Первого Зова. Здание снаружи выглядело почти скромно: светлый камень, узкие окна, двор с кипарисами, крытая галерея и плита у входа с надписью о трудах ранних толкователей. Внутри же коридоры уходили глубоко, комнаты располагались в таком порядке, будто архитектор намеренно хотел, чтобы чужой человек потерял направление ещё до первой закрытой двери, а стены хранили не просто тишину, а привычку к разговорам, которые не следовало повторять даже в молитве.

Предстоятель сидел за широким письменным столом из тёмного дерева. Высокий, сухой, почти неподвижный, он не имел вида старца, доживающего последние годы среди книг. Возраст оставил на нём свои отметки, но не размягчил. Тонкое лицо, длинные пальцы, спокойные глаза человека, умеющего не повышать голос даже тогда, когда другие уже ищут виновного, и белая ряса с узкой золотой каймой у воротника. На груди висел знак Первых Врат: раскрытая арка, над которой помещались песочные часы.

Перед ним стояли трое. Секретарь Палаты Первого Зова брат Марсен, отвечавший за переписку и внешние связи, казначей закрытых домов отец Ригос и магистр Теории Ответа Савел Орн, один из тех учёных, кто давно предпочитал храмовые архивы академическим кафедрам, поскольку в храме реже требовали объяснять расходы перед людьми, ничего не понимающими в высшей необходимости.

Марсен закончил доклад и замолчал.

Предстоятель некоторое время смотрел на лежащие перед ним листы. Письма из Шардала, короткая записка из Балларии, тревожное сообщение из Гиллара, два осторожных донесения из Витильского Астархата и отдельная сводка по марсанскому храму. Слова везде отличались, но смысл сходился к одному: после провала Ордена Песочных часов правительства начали трогать храмовые каналы.

Пока негласно.

Это слово раздражало Предстоятеля больше открытого обвинения. Открытое обвинение можно было встречать достоинством, требовать доказательств, призывать к защите веры, писать послания правителям и поднимать вокруг себя привычный мягкий гул благочестивого негодования. Негласная проверка действовала хуже. Она не давала стены, в которую можно ударить кулаком. Она читала счета, сравнивала гостиничные книги, смотрела табели, спрашивала у курьеров, почему они ходят к торговым представительствам, и вынимала из храмовой службы не символы, а людей.

— Шардал действует осторожно, — сказал Предстоятель.

Марсен склонил голову.

— Да, ваше высокопреподобие. Через Сыск, прокуратуру и церковный суд. Они не объявили претензий к Церкви. Формально речь идёт о злоупотреблении служебной перепиской, незаконной передаче государственных материалов и связях отдельных служителей с иностранными лицами.

— Логрис Девятый умён.

— Опасно умён, — добавил казначей Ригос. — Если бы он ударил по храмам широко, мы уже сегодня могли бы ответить посланием о недопустимости гонений. Но он дал своим людям право брать не веру, а бумаги. Настоятели, не посвящённые в наши дела, сами открывают архивы, чтобы доказать чистоту храма.

Предстоятель перевёл взгляд на донесение из Марсаны.

— Отец Элмар Рош открыл малый архив.

— Да.

— Без сопротивления?

— Сначала спорил о границах доступа, но потом предоставил книги регистрации, благотворительные счета и переписку с Ларнасом. Представитель церковного суда присутствовал при выемке, поэтому заявить о светском насилии трудно.

— Трудно, но не невозможно, — сказал Ригос.

Предстоятель посмотрел на него без гнева, и от этого казначей сразу замолчал.

— Невозможно, отец Ригос. Трудно — это когда можно попытаться. Невозможно — когда попытка сделает нас смешными. А смешная святость служит противнику лучше, чем его собственный памфлет.

Магистр Савел Орн осторожно пошевелил пальцами, будто хотел коснуться листов, но не решался.

— В других странах пока идут только внутренние проверки. Балларийские власти запросили сведения о поездках двух кафедральных магов в Ларнас, но не связывают это с нами официально. В Гилларе военная полиция проверяет храмовые дома возле старых лабораторий. В Витильском Астархате смотрят благотворительные переводы через приграничные монастыри.

— На их поддержку рассчитывать нельзя, — сказал Предстоятель.

Марсен ответил без промедления:

— Нет, ваше высокопреподобие. Баллария после академических скандалов боится любого намёка на запрещённые опыты. Витильский Астархат держится на соглашении между храмовыми землями, военными родами и торговыми городами; там любое обвинение в чужом духовном вмешательстве может развалить равновесие. Гиллар после истории с исследовательским центром не станет защищать никого, связанного с похищением шардальского офицера. Они сами ищут, кого отдать под суд, чтобы доказать, что не покрывали Орден.

— Короли становятся смелыми, когда им дают удобного виновного, — произнёс Предстоятель. — И трусливыми, когда виновный нужен нам.

Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом темнел внутренний двор. Внизу горели лампы у аркады, и два молодых служителя несли запечатанный ящик в архивное крыло. Предстоятель смотрел на них и думал о том, что мир держится на людях, которым можно поручить ящик и не поручить смысл. Смысл слишком часто портил исполнителя: одни начинали задавать вопросы, другие — сочинять собственное предназначение.

— Орден Песочных часов оказался хуже, чем я предполагал, — сказал он. — Не в намерении. Намерение у них было правильное. В исполнении.

Орн опустил глаза.

— Они работали в тяжёлых условиях. Без полного набора инойских схем, без нескольких ключевых узлов, под давлением шардальской безопасности…

— Давление шардальской безопасности не заставляло их быть глупцами. Они загубили артефактный переход, притащили к себе Проводника, не смогли удержать его, позволили ему разрушить лабораторию и выпустили наружу с доказательствами. Это не тяжёлые условия, магистр. Это верх самонадеянности и головотяпства.

Орн покраснел. Как всякий учёный, он болезненно переносил обвинение в глупости, даже когда оно относилось не лично к нему.

— У них не было времени на второй запуск. Переход разрушился от нагрузки.

— Значит, они построили переход, не выдерживающий того, ради чего его использовали.

— Ардор Таргор-Увир оказался сильнее расчётных пределов.

Предстоятель повернулся.

— Вот именно. Они знали, что берут не кабинетного мага и не монастырского ясновидца, а человека, прошедшего Болотный Замок, войну, Машину и собственную странную биографию. Они знали, что Проводник может повести себя не как испытуемый в наручниках. И всё равно действовали так, словно похищают сонного архивиста. Наука, магистр, не освобождает от здравого смысла.

Марсен осторожно сказал:

— Гарладо и Корнрас мертвы или недоступны. Оставшиеся руководители Ордена пытаются уйти через частные дома, но шардальцы закрывают выходы быстрее, чем ожидалось. После их судов часть периферии уже начала сотрудничать.

— Не сотрудничать, — поправил Предстоятель. — Спасать себя.

— Да, ваше высокопреподобие.

— Это ещё хуже. Тот, кто сотрудничает, иногда ждёт платы и торгуется. Тот, кто спасает себя, отдаёт всё, лишь бы ночь закончилась на своей кровати.

Предстоятель вернулся к столу. Он не сердился в том смысле, в каком сердились обычные люди. Внутри него двигалась холодная досада человека, видящего, как чужая неряшливость ставит под угрозу работу десятилетий. Орден был нужен. Его маги, академические связи, лаборатории, закупки, частные фонды и тщеславие давали то, что Церковь не могла делать открыто. Но Орден слишком долго считал себя главным. Это часто случалось с инструментами, которым позволяли говорить на собраниях.

— Что с Храмом умиротворения? — спросил он.

В комнате сразу стало тише.

Храм умиротворения находился на дальнем краю Ларнаса, там, где городские террасы спускались к старым каменоломням и давно заброшенным водосборным галереям. Когда-то это был важный дом молитвы для семей, переживших войну двух северных королевств; потом город сдвинулся, паломнические дороги изменились, новые святыни забрали людей, а старое здание осталось жить на пожертвования редких прихожан, упрямство двух престарелых жрецов и память о временах, когда в его нижнем дворе стояли очереди к источнику. Снаружи храм выглядел почти забытым. Потемневший камень, пустые боковые галереи, закрытый южный придел, двор с сорной травой между плитами и несколько старух, приходивших ставить свечи перед образом умиротворяющей руки.

Под землёй всё обстояло иначе.

Старые подвалы уходили глубоко, соединяясь с бывшими водосборниками, складскими залами, убежищами и техническими ходами, построенными ещё в те времена, когда Ларнас опасался не газет, а осадных машин. Там имелось пространство, сухость, толща камня над головой и достаточно забытых дверей, чтобы человек, не знающий настоящей карты, мог блуждать часами, возвращаясь к одной и той же стене.

Орн заметно оживился, получив вопрос, относившийся к делу, где цифры ещё не стали обвинением.

— Работы продолжаются. Основная зала очищена, старые колодцы перекрыты, боковые галереи укреплены. Балларийские маги закончили расчёт удерживающей решётки по неполному инойскому описанию. Гилларская группа работает над согласованием накопителей. Два специалиста из южных академий занимаются материалами для ответного кольца. Проблемы остаются с живой частью системы, но после Гиллара мы пересмотрели допустимые пределы.

— Говорите проще.

Магистр сдержал недовольство.

— Копия Машины собирается. Она ещё не готова к полноценному запуску, но отдельные узлы уже проходят холодную проверку. При достаточной нагрузке установка сможет открыть краткий призывной канал. Без Проводника устойчивость будет низкой, с Проводником — значительно выше.

— Сроки?

— До безопасного опыта — не меньше трёх месяцев.

— У нас нет трёх месяцев.

Орн нахмурился.

— Если ускорить сильнее, вырастет риск потери установки.

— Риск потери установки уже вырос из-за того, что Орден оставил Шардалу письма, счета, свидетелей и живого герцога Таргор-Увира. Теперь каждая неделя делает Ларнас менее безопасным местом для нашей работы.

Марсен осторожно вмешался:

— Храм умиротворения не связан с документами Ордена. В марсанской переписке его названия нет. Даже задержанные, насколько нам известно, не знали места сборки. Шардал может выйти на Первые Врата, но от Первых Врат до Храма умиротворения путь длинный.

— Длинный путь хорош, когда противник не умеет ходить, — сказал Предстоятель. — Логрис умеет. Его Талис умеет ещё лучше. Они не будут искать красивый вход. Они пойдут по мусору, счетам, кухонным поставкам, лекарствам для магов, дорожным ведомостям, жалованью мастеров и отсутствующим прихожанам. А когда доберутся, они не станут спорить о богословии. Они пришлют людей с печатями, прокурорами и офицерами, которые будут вежливо спрашивать, почему под старым храмом работает запрещённая установка.

Ригос вытер ладонь о край рясы.

— Мы можем перевести часть работ.

— Куда?

— В южные крипты или в дом Святого Дамара. Там тоже есть нижние помещения.

— Там нет глубины, нет старых водосборных ходов и нет удобного объяснения отсутствия людей. Храм умиротворения выбран не из любви к пыли. Он нам нужен.

Орн сказал:

— Тогда следует поторопить магов.

— Для этого я и спрашиваю. Кто тормозит?

Магистр помедлил.

— Балларийцы спорят с гилларцами по схеме удержания. Балларийская школа считает, что гилларские расчёты слишком грубы и дают перегрузку на живую часть. Гилларцы отвечают, что балларийцы строят воздушный замок из терминов, а не установку. Южане ждут окончательного решения и без него не режут ответное кольцо. Кроме того, после истории с Таргор-Увиром люди нервничают.

— Люди, работающие над возвращением Первого Ответа, нервничают из-за одного шардальского офицера?

— Он не просто офицер.

— Именно.

Предстоятель подошёл к столу и положил ладонь на лист с именем Ардора. В донесении его титулы занимали почти треть строки: герцог, полковник, герой Зальты, муж принцессы Эльги, муж Альды и Лиары Таргор-Увир, человек, прошедший Болотный Замок и Гиллар. Шардал сделал с ним то, что умные королевства делали с опасными тайнами: поставил на самое видное место, окружил почестями, связал браками, должностями, орденами, газетами и живой любовью людей. Попробуй теперь скажи, что этот человек — призванный. Тебе ответят, что он офицер, муж, герой, собственность своей страны в самом почётном и непробиваемом смысле.

— Таргор-Увир является одним из призванных, — сказал Предстоятель. — Возможно, не первым и не единственным, но одним из тех, кого Иное выбросило в наш мир и кого шардальская корона спрятала с редкой изворотливостью. На самом видном месте.

Марсен осторожно поднял глаза.

— У нас нет прямого доказательства, ваше высокопреподобие.

— У нас есть его жизнь. Этого достаточно, если уметь читать. Человек неизвестного происхождения оказывается рядом с Машиной, переживает то, что должно было сломать любого обычного мага, потом выходит из Болотного Замка с возможностями, которые никто не может честно объяснить, затем выдерживает неполную установку Ордена, разрушает ограничения и возвращается. Вокруг него слишком много совпадений. Короли любят называть такие совпадения заслугами, чтобы не отвечать на вопрос о происхождении.

— Возможно, он просто редкий носитель высокой проводимости, — сказал Орн. — Неправильно истолкованная родовая линия, старая кровь Таргор-Увиров, последствия Болотного Замка…

Предстоятель посмотрел на него с лёгкой усталостью.

— Магистр, вы произносите слово «просто» рядом с человеком, которого не смог удержать Орден, вооружённый артефактным переходом, кругом блокировки и лабораторией. Оставьте это слово для студентов.

Орн склонил голову.

— Простите.

— Если мы приведём Таргор-Увира к установке, многое станет ясно.

— А если не приведём? — спросил Ригос.

Предстоятель не ответил сразу. В комнате снова стал слышен далёкий шум ночного Ларнаса: где-то закрывали тяжёлую дверь, по каменному коридору прошли двое служителей, внизу у аркады скрипнула тележка.

— Тогда его следует уничтожить.

Марсен побледнел, хотя наверняка ждал именно этих слов.

— Ваше высокопреподобие, убийство герцога Шардала, мужа принцессы и человека, уже пережившего похищение Орденом, вызовет…

— Я знаю, что оно вызовет. Поэтому я сказал «если не удастся захватить». Живой Таргор-Увир может стать ключом. Мёртвый Таргор-Увир хотя бы перестанет быть ключом для Логриса.

— Король Шардала не знает, как им пользоваться.

— Пока не знает. Но рядом с ним Ингро Талис, Академия, королевские эфиристы, три женщины с доступом к его жизни и сам Таргор-Увир, обладающий отвратительной привычкой выживать там, где удобнее было бы умереть. Если они поймут, что перед ними не просто герой, а призванный, они начнут защищать его иначе. Или использовать.

Орн тихо сказал:

— Убийство может превратить его в мученика для Шардала.

— Для Шардала он уже почти мученик, только живой и вооружённый. Это хуже.

Ригос, до сих пор молчавший, заговорил осторожнее обычного:

— Есть пути мягкого обращения. Через жён, через благотворительность, через королевский дом, через просьбу о помощи. Он, насколько видно по донесениям, склонен идти туда, где люди в опасности.

— Именно поэтому сначала мягкое обращение. Но теперь оно должно быть устроено не руками Ордена и не людьми, связанными с марсанским храмом. Эти каналы сгорели. Нужен новый путь, такой, где Ардор Таргор-Увир увидит не нашу волю, а чужую беду.

Марсен записал.

— Через кого?

— Через тех, кто ещё не знает, что служит нам. Настоящая жалость лучше подложной. Найдите ситуацию, где он сам захочет вмешаться. Больные, дети, старая инойская реликвия, угроза людям, связанным с его Домом культуры или рабочими фондами. Но без грубой лжи. Грубая ложь против него не работает. Он слишком хорошо чувствует засаду.

Орн поднял голову.

— А если он придёт с охраной?

— Он всегда придёт с охраной, если его правильно предупредили. Значит, место должно принимать охрану как часть картины, а не как помеху. Ошибка Ордена была в попытке вырвать его из мира. Возможно, сначала нужно заставить его войти в нужное место вместе с миром, которому он доверяет.

В этих словах уже звучало не богословие, а холодная служебная мысль, и все трое это услышали. Предстоятель первых Врат мог говорить о Первом Ответе, божественной связи и праве Церкви, но за десятилетия службы он прекрасно усвоил: высший смысл нуждается в людях, дверях, деньгах, каретах, письмах и тех, кто умеет убрать следы до того, как сыщик спросит про табель.

— Что делать с марсанской ячейкой? — спросил Марсен.

— Ничего. Она потеряна. Не пытайтесь вытаскивать Талена, Шала, Вирта или мальчика. Любой жест к ним приведёт Талиса ближе. Если они заговорят, пусть говорят то, что уже и так видно из бумаг. Никаких подтверждений, никаких спасательных писем, никаких посланников с благочестивыми лицами. Отрезать.

— Тален знает часть шифров.

— Значит, сменить шифры.

— Он знает имена двух приёмных чиновников.

— Они должны исчезнуть из Ларнаса к утру. Не умереть, не утонуть и не внезапно вознестись к богам, а получить новые должности там, где их не смогут найти первые три месяца. Если начнут убивать всех, кто знает лишнее, Шардал увидит кровь раньше нас.

Ригос сделал пометку, и Предстоятель недовольно прищурился.

— Не вы, отец Ригос. Ваши люди уже достаточно наследили в благотворительных переводах. Этим займётся брат Марсен.

Казначей покорно склонил голову.

— Слушаюсь.

— По Балларии, Гиллару и Астархату — свернуть прямую переписку. Только через старые богословские дома, без упоминаний Первого Зова. Магов в Храме умиротворения изолировать от новостей. Им не нужно знать, что правительства начали проверять храмы. Испуганный маг становится хуже нетрезвого пророка: много говорит и мало понимает.

Орн напрягся.

— Полная изоляция вызовет подозрения. Учёные привыкли к переписке.

— Дайте им спорить друг с другом. Этого хватит на месяц. Маги способны годами не замечать пожара, если перед ними другой маг, неправильно употребивший термин.

Марсен позволил себе осторожную улыбку, но Орн не улыбнулся.

— Работы всё равно требуют решения по живой части, — сказал магистр. — Если Таргор-Увира не удастся привести, нужен запасной вариант. Обычные кандидаты не выдержат полной нагрузки. Даже частичный запуск без подходящего Проводника грозит срывом.

— Инойская Машина не требовала Проводника в таком виде, — произнёс Предстоятель. — Проводник нужен нашей неполноте, а не замыслу. Поэтому завершайте недостающие узлы, вместо того чтобы бесконечно объяснять, почему живой человек удобнее хорошей работы.

Орн принял удар молча. Возразить он не мог: сам говорил это раньше на закрытых заседаниях, только мягче и с большим количеством терминов. Их установка действительно оставалась копией без нескольких ключевых решений. Ардор мог заменить часть отсутствующего. Это делало его бесценным, но не отменяло самой задачи.

— Я ускорю работы, — сказал он.

— Нет, магистр. Вы не ускорите. Вы заставите других перестать тормозить. Это разные вещи. Балларийцы получат право на свой вариант расчёта, гилларцы — на свой, южане начнут резать кольцо по двум допустимым допускам, а окончательное согласование проведёте вы. Если ошибётесь, Храм умиротворения станет гробницей для людей, которых нам трудно заменить. Если не успеете, он станет уликой. Выбирайте, какой страх вам ближе, и работайте.

Орн поклонился.

— Да, ваше высокопреподобие.

Предстоятель взял один из листов — донесение о королевском ужине в Шардале. Информация пришла ещё неполная: Ардор с жёнами прибыл во дворец, Талис присутствовал, приём не объявлен официальной аудиенцией. Этого было достаточно, чтобы понять: Логрис уже предупреждает свою живую тайну.

— Сегодня вечером Таргор-Увир узнает больше, чем знал утром, — сказал он. — Значит, следующий шаг должен быть быстрее и тише. Никаких новых писем в Марсану. Никаких попыток связаться с теми, кого взял Сыск. Никаких церковных жестов в сторону Ардора. Пусть Шардал смотрит на храмы, а мы будем смотреть на места, где храмов не ждут.

— Светские посредники? — спросил Марсен.

— Светские, благотворительные, медицинские, семейные. И проверьте Дом культуры в Марсане. Таргор-Увиры вложили туда не только деньги. Такие места быстро обрастают людьми, которые верят в добро и потому открывают двери раньше, чем спрашивают документы.

— Использовать рабочих опасно, — заметил Ригос. — После истории с Лиарой Таргор-Увир они будут насторожены.

— Не рабочих. Тех, кто приходит к рабочим с просьбой. Беда всегда проходит дальше стражи, если выглядит достаточно настоящей.

В комнате снова наступило молчание. Даже Марсен, привыкший записывать самые разные распоряжения, на этот раз чуть задержал перо. Приказывать найти чужую беду и сделать из неё дорогу к человеку — это уже не походило на богословие даже внешне.

Предстоятель заметил задержку.

— Вас смущает способ?

— Нет, ваше высокопреподобие.

— Смущает. Это хорошо. Человек, которого ничего не смущает, быстро становится мясником или идиотом. Но смущение не отменяет нужды. Если Первый Ответ будет возвращён, короли перестанут распоряжаться тем, что им не принадлежит. Мир снова услышит источник власти, а не голоса людей, случайно родившихся в нужных семьях. Ради этого можно вынести тяжесть отдельных решений.

Марсен склонил голову ниже.

— Я понял.

Предстоятель отпустил их не сразу. Он ещё раз прошёл по распоряжениям, уточнил сроки, запретил любые самостоятельные шаги местных храмов, потребовал к утру новую сводку по шардальским проверкам и отдельную записку о людях вокруг Ардора. Когда трое вышли, кабинет будто стал больше и холоднее.

Он остался один.

На столе лежала копия старого инойского фрагмента, привезённая много лет назад из частного собрания балларийского герцога. Текст был неполным, края обгорели, часть строк восстановили по поздним спискам. Но главная фраза читалась ясно: «Врата отвечают тому, кто выдержал зов и не распался».

Предстоятель провёл пальцем над строкой, не касаясь хрупкой бумаги.

Короли называли таких людей опасностью. Учёные — редкостью. Орден — Проводниками. В старой традиции Первого Зова существовало другое слово, более древнее и более точное. Свидетели. Те, кто своим существованием доказывал, что дверь открывалась, и мир по обе её стороны не являлся легендой.

Ардор Таргор-Увир был свидетелем, даже если сам считал себя офицером, мужем, герцогом и верным псом шардальской короны. В этом и заключалась ловкость Логриса Девятого: он не стал прятать призванного в подвале или монастыре, не запер его в лаборатории, не объявил чудом. Он дал ему форму, титул, любовь, войну, славу и место среди людей. Чем больше мир видел Ардора, тем меньше был готов спросить, откуда он взялся.

Но видимое не всегда защищает. Иногда оно только помогает точнее целиться.

Предстоятель закрыл папку с шардальскими донесениями и потушил одну из ламп. За окном Храмовый Город Ларнаса молчал, как молчат большие старые учреждения, привыкшие переживать королей, войны, ереси и собственные преступления, если преступления удавалось вовремя назвать служением.

До утра оставалось несколько часов. В Храме умиротворения под землёй продолжали работать маги, над морем шли ночные воздухолёты, в Шардале король предупреждал человека, которого следовало привести или убрать, а между этими точками уже натягивалась новая линия, слишком тонкая, чтобы её увидели газетчики, и слишком прочная, чтобы её можно было разорвать одной удачной облавой.