ВРАТА СУЛЬ-АДДИРА отворились с песнью раскалываемого льда, со стоном промёрзших петель.

Маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн стоял по правую руку своей Императрицы, глядя, как великая решётка поднимается, точно лезвие палача. Как всегда, ещё три отворились чередой прежде неё, расчищая путь через четыре двора, окружённых могучими валами из железного камня. Шестерни, скованные льдом, трещали и стонали, и ревущие ветра взметали вихри серого снега по длинной мощёной дороге к внешним стенам. Глядя на крошечные фигуры, что приближались с дальнего её конца, маркиз ощутил, как дрогнула его нижняя губа.

Иней цеплялся за его ресницы, золотые волосы хлестали по лицу в горько-безотрадном шквале. Развевающиеся кудри снова досаждали ему, но одеваться было сущей агонией, и историк рассудил, что собрать волосы — просто слишком много труда. Он мог бы позвать на помощь Дарио, но раны, что оставил ему угодник-среброносец, были чудовищны; ему не хотелось, чтобы раб видел почерневшее, изувеченное месиво меж его ног. И хоть увечья со временем заживут, историк уже знал по опыту, что пройдут ночи агонии, прежде чем он станет цел.

— Габриэль, — прошипел он. — Ты совершенный ублюдок.

То, что осталось от двора Марго, снова собралось на ступенях замка, окружив свою старейшую стеной шёлка, меха и парчи. Императрица была в ином платье, чем накануне, — её золотой бархат и полночное кружево пропитались кровью с пира. Вместо того она была облачена в багрянец, корсаж в обтяжку, а юбки и шлейф столь длинны, что их несли не менее четырёх порабощённых дев. Накидка из меха истинного лютоволка была наброшена ей на плечи, и четыре её великих чёрных волка сидели рядком пред ней.

Сгорбившись, несчастный, подле своей Императрицы, маркиз изучал отряд, что рысил под арками привратной башни. Дюжина бессмертных рыцарей ехала в авангарде, три десятка рабов в их кильватере. Они сидели на некогда гордых конях, но зверей загнали почти до смерти, чтобы добраться сюда, и дыхание их паром валило сквозь окровавленные зубы. Рыцари были облачены в полную пластину из тёмной стали, их предводительница укрыта плащом цвета сердечной крови. Великие шлемы скрывали их лица, и глаза сверкали сквозь прорези.

Пока буря качала железно-серые небеса вверху, к нему скользнула фигура, и Жан-Франсуа напрягся, когда она продела руку под его локоть. Высокая и величавая дева, облачённая в платье из дивного чёрного шёлка, золотые волосы обвивали её чело прекрасным венком. Крошечный комочек пуха был прижат к её бледной груди вместо жемчугов.

— Это правда? — прошипела она.

— Виконтесса Николетта. — Жан-Франсуа поморщился. — К-как поживаешь, сладкая племянница?

— Дядя Жан-Франсуа, это правда? Ты позволил угоднику-среброносцу…

Комочек пуха тявкнул, бусины-глазки прикованы к надвигающемуся отряду. Дюжина Мёртвых взглядов пала на Виконтессу, и сама Императрица обернулась оглядеть свою внучку, и чёрные глаза горели столь ужасным негодованием, что могли бы расплавить серые вихри вокруг них. Запуганный в совершенную неподвижность, малыш Анри смолк. Николетта также склонила голову и затворила свой, признаться, хорошенький рот.

Остановив своего исходящего паром коня, ведущая всадница спустилась со своего скакуна, приземлившись в изморозь, точно камень. Великая коса была пристёгнута к её седлу, страшный узор черепов вытиснен в её великолепном доспехе. Она сняла свой великий шлем, длинные чёрные косы откинуты назад с её царственного чела. Лицо её было столь же прекрасно, сколь и холодно, щёки и глаза вымазаны старой кровью в подобие мёртвого черепа.

— Марго из Крови Честейн. — Она поклонилась. — Шлю тебе приветствия, Приоресса.

— Кестрел из Крови Восс. — Марго склонила голову, и гром расколол небеса вверху. — Шлём тебе привет, Приоресса.

Вампиры глядели друг на друга, глаза чёрные, как дорога в ад. Воздух меж ними дрожал, и все фигуры вокруг были мертвенно недвижны. Ветер бури был царапающим, воющим зверем, что трепал шёлковое платье Марго и её усыпанные самоцветами косы. Но ни единый волос на голове Железной Девы не шевельнулся в том шквале — будто он был выкован из железа, как её плоть.

— Благодарим тебя за приглашение в твой прекрасный дом, — сказала наконец Кестрел.

Марго улыбнулась.

— Данное свободно и с Любезностью, как в ночи Древних. Никакие дары Крови не будут в этих залах пущены в ход, никакой гнев и никакая злоба терпимы не будут. Под стягом pax⁵¹ сходимся мы, старейшие, здесь, на благо всей нашей империи.

— Нашей империи.

Кестрел тоже улыбнулась, и засохшая кровь треснула на её губах. Жан-Франсуа смотрел, как взор её бродит по скованным льдом валам, по тёмным камням, наконец возвращаясь к его родительнице.

— Где Драйганн? Кариим ещё не показал своей змеиной головы, но ведомо нам, что Неистовый переполз твой порог задолго до нас. Неужто свежеликий Приор Дивок столь неучтив, чтобы пренебречь приветствием старшему и лучшему?

— Дивоки заняты делами государства. Они вернутся вскоре.

Жан-Франсуа тяжело сглотнул при этих словах, и Николетта глянула на него искоса.

— Не удалиться ли нам внутрь, Приоресса? — спросила Марго. — Погода скверного свойства. Тёплый кров и тела потеплее ждут. Войди свободно и по своей доброй воле.

Кестрел не обратила внимания на приглашение Марго, глаза её вернулись к тем избитым бурей стенам. Рабы-мечники в тёмной стали патрулировали верхние обходы, двойные волки и двойные луны красовались на чёрных плащах. Тот эбеновый взор пал теперь на двор Марго; на побитых ветром графов и баронов, герцогинь и виконтесс, всех недвижных, как камень.

— Как поживаешь, посланница?

Жан-Франсуа ощутил, как напряглась Николетта, когда взор Девы пал на неё.

— Принц Кестрел. — Виконтесса опустилась в совершенный реверанс, глубже, чем сумел бы любой смертный. — Слишком долго я не созерцала вашего великолепия. Я была глубоко опечалена убийством вашего благородного отца и сожалею о том, как мы расстались.

— Точно вор в ночи. — Улыбка Девы углубилась, клыки блеснули по краям. — Где трофеи, что ты украла, маленькая воровка? Выхваченные из могилы моего создателя?

Кестрел глядела на Виконтессу, чёрные глаза горели.

— Где Габриэль де Леон?

— Нам стоит удалиться внутрь, Приоресса, — проворковала Императрица. — Нам многое надо обсудить.

— Воистину. Состояние твоей обороны, к примеру. Где твои люди, Приоресса? Число куда более жидкое, чем нас уверяли, держит дозор Суль-Аддира. Число твоего Двора Крови — ещё жиже. Разве что… все они тоже заняты этими… делами государства?

Кестрел обернулась теперь к Марго, и взор её стал злым.

— Где Габриэль де Леон?

Губы Марго были поджаты, Императрица нема и недвижна. Взор Кестрел прошёлся по придворным Честейн, упав наконец на Жан-Франсуа, и боль его ран на миг затмилась страхом в его нутре. Историк содрогнулся, ощутив краткое холодное касание к своему разуму, и клыки Девы блеснули, когда она прошипела:

— Сбежал.

— Ты смеешь.

Марго, казалось, не двинулась. Но менее чем во мгновение ока она стояла уже не на ступенях своего замка, а в каком-то дюйме от лица Кестрел. Волосы Девы шевельнулись тогда, верно и истинно, взъерошенные зефиром в кильватере Императрицы.

— Ты смеешь пускать в ход дары на мою собственную кровь в моих собственных залах? Под стягом pax сходимся мы здесь! Гостеприимство Крови Честейн не будет осквернено, ни Любезность их Императрицы оскорблена! Твой отец должен был выучить тебя лучше, Кестрел.

Взор Железной Девы вновь пал на Императрицу. И хоть Марго была её старшей, её лучшей, последней из Пятерых, что ещё жива, Жан-Франсуа увидел в Кестрел не страх, но ярость.

— Мой грозный отец и впрямь меня выучил. Великому. Множеству. Вещей. — Кестрел повела рукой на обдуваемый ветром двор вокруг них. — И стои́м мы не в твоих залах, Марго.

Дева подняла подбородок, мрачно глядя.

— Как и его убийца, как видно. Несмотря на заверения, данные Кровью Честейн.

— Дело в наших руках. Наши лучшие охотники и Дивоки уже идут по его следу.

— Дивоки? — усмехнулась Кестрел. — Их лучшие уже перебиты добычей, на какую они якобы охотятся? Коли они его поймают, не намерены ли они кровоточить на Льва, пока он не утонет? Нет. — Дева покачала головой, рыча теперь. — Говорю тебе нет, Приоресса.

Стремительно обернувшись, Кестрел вскочила на своего усталого коня со сверхъестественной грацией. Рыцари Восс выстроились вокруг Девы, когда взор её снова пал на Жан-Франсуа.

— В какую сторону побежал наш кролик, дитя?

Маркиз ничего не сказал. Но вновь он ощутил то холодное касание, жесточе теперь, твёрже, ледяные когти рылись в его воспоминаниях, пока не отрыли её сокровище.

— На запад, — прорычала она.

— Кестрел, он нужен нам дышащим, — прошипела Марго. — У де Леона есть что рассказать, и…

— Считаные часы его форы. — Дева обернулась к своему отряду. — За кровью мы скачем.

— Нет, он нужен нам ЖИВЫМ!

Не обращая внимания на негодование Императрицы, Кестрел развернула своего зверя. С яростным пинком в бок жеребца Железная Дева сорвалась в галоп, тёмные рыцари вокруг неё, когда они громыхнули обратно к вратам.

— Будь проклята её чёрная душа в бездну! Если она его убьёт… — Марго рыкнула на ближайшего раба. — Собери каждого члена моего двора, кто ещё годен к охоте. Мы бежим! — Резко обернувшись к своим придворным, Императрица взревела: — Бегите, будьте вы прокляты!

С тёмными взглядами и тихой бранью старшие и медии двора Марго принялись сбрасывать свои тонкие одеяния. Лишь юнцы, слишком молодые, чтобы принять охотничий облик, остались недвижны, глядя, как парчовые плащи и бархатные платья отбрасываются прочь, а тела обнажаются под тучами. Герцоги и графини коробились, выкручивались, суставы трещали, хребты выгибались, мех вспарывал фарфоровую кожу. И всего за несколько ударов смертного сердца там, где прежде стоял тот Двор Честейн, теперь ждала стая волков, мрачных и бессмертных.

И один за другим они помчались вслед за Девой.

Бледная рука стиснула руку Жан-Франсуа, удержав его с силой столетий. Маркиз задохнулся, согнувшись пополам, заскулив, когда Императрица сжала.

— Сердце моё ты разбил своим провалом, Жан-Франсуа. Не будь ты моим собственным сыном, прахом и пеплом ты бы стал. Позором нарекаю я тебя. Похотливым, заслюнявленным псом, что более рад окунуть свой фитиль в смертный жир, чем служить воле своей госпожи.

— Мне ж-жаль, — прошептал он. — Прости меня, Матерь, я…

Рука её опустилась, точно гром, пощёчина столь стремительная и резкая, что вскрыла его щёку до кости. Жан-Франсуа отбросило, и он распластался, задыхаясь, кровоточа в снегу.

— Не зови меня своей матерью, мальчик.

— Императрица, — прошептал он, подползая теперь к ней. — Прости м-меня.

— Прощения ты недостоин, дитя, пока воля твоей государыни не свершена. И пока Марго и её двор охотятся за добычей, что этот заслюнявленный, телячьеглазый хлыщ позади тебя был всё же достаточно ловок, чтобы поймать, той воле ты ещё послужишь.

Позади Жан-Франсуа Николетта моргнула — Виконтесса не уверена, оскорбили ли её, но достаточно умна, чтобы не искать разъяснений. Марго схватила пригоршню тех золотых кудрей, что так обожала, вздёрнув маркиза на колени, и он вскрикнул от боли.

— В своей камере Лиат всё ещё томится. И я получу конец её рассказа. Притащи свою никчёмную тушу в ту дыру, куда я её зашвырнула, и вырви истину с её губ.

Марго разжала хватку, губа изогнулась.

— Если ты подведёшь её снова, да поможет тебе Бог, маркиз. Ибо твоя Императрица не поможет.

Слуги засуетились, расстёгивая шнуровку, и ленты, и пуговицы, освобождая Марго из темницы того затейливого платья. Нагая, бескровная, Императрица Волков и Людей ступила на холодный снег, и с выгибом хребта, со звуком ломающихся зелёных веток и рвущейся кожи, теперь там стояла великая волчица. Мех её был пепельно-золотой, с проседью, глаза красны, как сердечная кровь, глядели на сына в ярости.

И с рыком она повернулась и побежала вслед за Девой, смазанным пятном по снегам.

Прочие юнцы двора Марго потянулись обратно внутрь, холодное презрение в их глазах. Но бледная рука потянулась к его руке, поднимая его из снегов, и крошечный комочек пуха слизнул кровь с его рассечённой щеки.

— Ты цел, дядя? — спросила Николетта.

— Достаточно цел, сладкая племянница, — поморщился он. — Merci.

— Это было… недобро со стороны Бабушки. Я знаю, она величайшая из нас. Знаю, мы всем этим обязаны ей. Но между нами, дядя, порой…

Виконтесса обняла свою собачку, осыпав её лоб поцелуями.

— Что ж, порой она меня пугает.

— Мы оба, сладкая племянница.

Маркиз повернулся к замку, но, ступив на лестницу, был сражён болью. Схватившись за изувеченный пах, вампир пошатнулся, пойманный со скоростью серебра Николеттой. Опустив малыша Анри наземь, его кровная племянница продела руку ему под локоть.

— Дай мне помочь тебе, дядя.

Виконтесса повела маркиза обратно вверх по широким, укрытым снегом ступеням, мимо кланяющихся слуг, что собирали охапки одежды, и в огромную холодную пасть Суль-Аддира. Сдув выбившийся волос с лица, Николетта мрачно оглядела прихожую.

— Где тот окаянный нордец, что я тебе подарила? Тот, с дюжим членом?

— Не знаю…

— Ну тогда что насчёт твоих дев? Та зюдхеймская пигалица или твоя мажордома?

— Юную Жасминну делили вчера вечером меж нашей Императрицей и Драйганном. А когда она узнала подробности побега де Леона, Матерь была… расстроена. Она не могла излить всю полноту своего гнева на меня. Боюсь, бедная Мелина приняла главный удар.

Историк сглотнул, и звук разрываемого горла и отрубленной головы, ударившейся о камень, зазвенел в его уме. Незрячие глаза, прикованные к его собственным, распахнутые в ужасе.

— Бедняжка, — задумалась Николетта. — Она мне довольно нравилась. Прелестная грудь.

— Двенадцать лет она мне служила.

— Бабушка в последнее время в зверском настроении.

— Тяжела голова, Николетта.

Виконтесса моргнула тогда, явно сбитая с толку. Улыбнувшись, Жан-Франсуа похлопал её по руке.

— Не важно. Идём, веди меня.

Поначалу историк мог лишь ковылять, и Николетта приняла на себя большую часть его веса, но, пока они брели по великим расписанным фресками залам, по океанам кроваво-красного ковра под высоко вознесёнными фронтонами, увешанными сотнями летучих мышей, историк в конце концов начал ковылять сам, и малыш Анри трусил у его пят.

— Это правда, что они сказали? — пробормотала Николетта.

— Что они сказали?

— Что угодник-среброносец сбежал, пока ты с ним совокуплялся?

— Объяснение не хуже всякого иного, полагаю.

— О, ты совершенный зверь. Как бесстыдно с твоей стороны, дядя, право.

Усмехнувшись в притворном негодовании, Николетта шлёпнула Жан-Франсуа по заду, исторгнув шипение боли. Но его кровная племянница снова продела руку ему под локоть, ласково, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— Каков он был?

Жан-Франсуа покачал головой.

— Великолепен.

Николетта издала восхищённый смешок, стиснув его руку крепче. Они достигли теперь того ряда огромных окованных железом дверей, выкованных с подобием Ангелов Смерти и Страха. Дюжина здоровенных рабов-мечников в ливрее Честейн стояла там на страже; втрое больше прежнего числа. Кивнув маркизу, они отворили двери, и та лестница в бездну ждала за ними. Николетта сглотнула, глядя во тьму.

— Ты служила посланницей Мамы при дворе Вечного Короля, oui?

Она моргнула, внимание снова обострилось.

— Служила.

— Ты была при Битве у Сан-Максимилля. Когда угодник-среброносец вернул свою дочь.

— Oui. Хорошенькое маленькое чудовище, право слово. Изрядная обжора, между нами. Но… хоть я и присутствовала в замке, я не видела битвы по-настоящему, дядя. Как я говорила, моё нутро не выносит всех этих криков и штанов, полных навоза. — Красные губы изогнулись в порочной улыбке. — Я предпочитаю пиршественную и блудную часть дипломатии. Как ты.

— Что, по-твоему, сделает Кестрел, если поймает угодника-среброносца прежде Матери?

— Он убил её отца, дядя. Она вырвет ему сердце через глотку.

Историк кивнул. Николетта глянула в тот тёмный дверной проём, на лестницу за ним.

— Я провожу тебя. Туда, вниз. — Она сглотнула. — Если хочешь.

— Нет нужды. Но очень мило с твоей стороны предложить, сладкая племянница.

Николетта улыбнулась, поцеловав его в щёку.

— Для чего ещё нужна famille?

Она оставила его тогда, скользнув прочь по великим расписанным фресками залам, и историк начал долгий, хромающий спуск в недра замка. Путь через тот лабиринт был долгим и до того, как угодник-среброносец испепелил его срам, но теперь каждый шаг был агонией, и дюжина рабов его матери тащилась за ним, и ни один не предлагал помощи. Боль была подобающей карой за его провал, он знал это, и часть его жаждала вернуться к свету милости Марго. И всё же щека его всё ещё ныла там, где она его ударила.

Я только что дал тебе вечность, Жан-Франсуа. Распорядись ею мудро.

— …Дарио?

Маркиз остановился, глядя вниз по коридору. В его конце ждали те великие каменные двери, та серебряная цепь и, как ни странно, его пригожий юный кавалер. Раб вздрогнул в испуге, обернувшись к историку и его свите, рука прижата к груди. Но, устремив взгляд на Жан-Франсуа, он тотчас изогнул губы в обожающей улыбке.

— Господин, — вздохнул он.

— Что ты делаешь здесь, внизу?

— Я знал, что Императрица велит вам взяться за рассказ Лиат, господин. Ваша история, свежие чернила и перо и тёплая бутылка ждут внутри. Ровно как вы любите.

Жан-Франсуа дохромал по коридору, встал теперь пред рабом. Он изучал юношу, длинные тёмные волосы и глубокие тёмные глаза, прижав руку к его щеке.

— Что бы я делал без тебя, любовь моя?

— Мне… жаль насчёт Мелины, господин. Я знаю, она служила вам долгие годы. — Он взял руку Жан-Франсуа, нежно поцеловал его костяшки. — Лишь молюсь, чтобы я служил вам столь же верно.

— Ты добрый малый. Ты служишь мне хорошо и верно.

Он моргнул тогда, всматриваясь в глаза нордца.

— Откуда, говоришь, ты родом?

— Вы никогда не спрашивали, господин. — Застенчивая улыбка изогнула его губы. — Вы лишь недавно начали звать меня по имени, по правде. Но я родился в Мадейсе. Сын охотника.

— Виконтесса Николетта сказала, что нашла тебя на дороге в Зюдхейм?

— Мы бежали. Когда пищи стало слишком мало. Я был благодарен за спасение Виконтессы, но… ещё благодарнее, когда она отдала меня вам. — Тёплые губы прошлись по его пальцам, зубы мягко прикусили, когда он выдохнул: — Можно мне прийти к вам позже? Когда взойдёт солнце?

Жан-Франсуа поморщился, и укол боли напомнил ему о состоянии его низа.

— Не сегодня, любовь моя. У меня есть дело.

Жестом историк велел рабу отступить. Цепь была уже отперта, и, кивнув головорезам своей матери, Жан-Франсуа отрядил их к дверям. Те плиты камня зевнули широко, и та глубокая, холодная пещера ждала за ними. Историк увидел кожаное кресло, что ждало у кромки воды, стол, накрытый блюдом с тиснёнными волками и лунами Честейн. Бутылка зелёного стекла стояла подле золотого кубка, латунно-окованные страницы его истории, химический шар озарял тьму. И на краю того хилого света, по ту сторону тех чёрных вод, она ждала.

— Можешь остаться снаружи, капитан. Приди, если я позову.

Главный головорез отсалютовал, холодные синие глаза блеснули под покрытым шрамами лбом.

— Прошу прощения. Но Императрица велела нам сопровождать вас всегда, маркиз.

Он усмехнулся при этих словах, глянув на юного Дарио.

— Что ж. Тогда покончим с этим, не так ли?

Рабы вошли первыми, тяжёлая поступь в лад, горящие факелы в кулаках. Жан-Франсуа последовал медленно, глаза на тьме впереди. Он видел её, разворачивающуюся из сумрака, точно некий змей. И, опустившись в своё кресло, силясь не морщиться, когда скрещивал ноги, он встретил её чёрные как чернила глаза.

— Доброутро, мадемуазель Кастия.

— Светлой зари, маркиз.

Селин опустилась в безупречный реверанс, красный сюртук прошелестел. Лицо её было бледно в сумраке, плети длинных чёрных волос обрамляли её малую, но совершенную улыбку.

— Ты выглядишь нездоровым.

Жан-Франсуа поднял свой том со стола, осторожно положил его на колени.

— Уверяю вас, мадемуазель, я в наилучшем здравии.

— Считай, мы успокоены.

Подняв бутылку, Дарио наполнил его кубок, и запах ещё тёплой крови поцеловал воздух. Селин содрогнулась, иссохший язык скользнул по пепельным губам. Но её чёрный взор скользнул к рабам на берегу, факелы в руках. Камень под её ногами всё ещё был скользок от лампового масла, её сюртук и сапоги теперь в пятнах.

— Новые лица, мы видим. Что сталось с Дэлфином и прочими?

Жан-Франсуа отпил крови, прочистил горло.

— Битва при Августине была окончена. Вечный Король отступил пред превращением юной Диор, ваш отряд был в безопасности. На время. Но после того, как вы узнали, что Олеандр Мудрый убит Императрицей Изабеллой, а Клинок Спасителя отдан вашему окаянному брату, — что случилось дальше?

— Окаянному?

Селин склонила голову на его тон, улыбка стала лукавой.

— Неужто мой дорогой Габриэль дурно себя вёл?

Кубок, брошенный его дрожащей рукой, пропел, ударившись о камень. Кровь брызнула, когда историк хлопнул по страницам своего тома, привстав с кресла с рыком.

— Ваш дорогой Габриэль оставил вас здесь, внизу, умирать. И если есть у вас желание, то, во имя всего, дайте вашему языку и дальше бродить без узды! Холод тяжко лежит на моих костях этой ночью, мадемуазель Кастия, и мало что обрадует меня больше, чем согреться над вашим пеплом!

— Он предал и тебя тоже.

Улыбка её угасла тогда, намёк на скорбь в черноте её глаз.

— Он в этом хорош, не так ли?

Жан-Франсуа выждал горстку ударов сердца, чтобы обуздать свой нрав, разгладив шёлк своего шейного платка. Белый мотылёк кружил вокруг химического шара, и он отмахнулся от него, потянувшись к бутылке и прижав её к губам. Кровь была достаточно тепла, чтобы изгнать его ярость, чтобы смыть остроту его боли. Он сглотнул, содрогнувшись, утешенный знанием, что наслаждение ещё можно сыскать в простейших вещах.

Опустив бутылку и облизнув губы, он вздохнул.

— Он в этом очень хорош.

— Теперь, быть может, ты понимаешь, отчего мы его ненавидим, маркиз.

Он поднял взор: глаза Лиат были прикованы к бутылке.

— Не желаете ли глоток? — услышал он свой голос.

Селин сглотнула тогда, едва подавив дрожь.

— Мы не откажемся.

Стекло блеснуло, брошенное через журчащую пропасть меж ними. Рука Последней Лиат двинулась стремительно, выхватив бутылку из воздуха. Дрожа, стоная, она прижала её к губам, и Жан-Франсуа смотрел на движение её горла, когда она глотала, долго и густо.

— Вы всё ещё не рассказали мне, что сталось с вашими ранами, мадемуазель. Как именно следы вашего убийства были сняты с вашей кожи.

Селин опустила бутылку, голова запрокинута, когда она содрогнулась. Целую вечность она сидела, лицо обращено к небесам, ресницы трепетали на щеках. Но наконец она опустила подбородок, пригвоздила его теми бездонными глазами.

И улыбнулась.

— Терпение, холоднокровка.