Мы шли. Через виноградники, голые и чёрные. По пашням, обращённым в руины. Сквозь деревни, заброшенные, и городки, покинутые всеми, кроме грибка и крыс. Меня завербовали в Ордо Аржен49 в пятнадцать лет, вампир. Я отдал свою кровь, свой пот, свою юность Серебряному Ордену. Годами я сражался. Был свидетелем тому, как десятки братьев легли в землю прежде срока, и жестокости, что и поныне порой будила меня глухой ночью. Но даже после того, как меня отлучили, после того, как я отвернулся от войны, часть меня всё ещё знала, что моя жертва была не напрасна. Что я оставил вместо себя добрых людей. Людей, что верили, что отдадут, как отдал я, — свою кровь, свой пот, свою юность — идеалу, на котором все мы были взращены.
Что этому миру нужны храбрецы, дабы держать чудовищ за порогом.
Но, пока лето истекало в осень и мы шли через Нордлунд, я видел, что от моей возлюбленной родины не осталось ничего. Лишь пир для червей. Пиршество для воронья. И, глядя на моих братьев, людей, что отдали столько же, сколько я…
Последний угодник-среброносец испустил вздох.
— Я гадал, на кой хрен всё это было.
Я не делился своими тёмными мыслями ни с кем. Хлопот у нас на той дороге и без того хватало, пока мы шли на восток мрачной, тяжёлой поступью, навстречу нашей битве с Вечным Королём. Армия в двадцать тысяч солдат — это куда больше двадцати тысяч душ, холоднокровка. Оружейники и стрельники, повара и подмастерья, квартирмейстеры и прислуга — все шли с нами. Вдобавок к женщинам в лагере, малый отряд монахинь тоже взял на себя путь из Леона; сёстры Ордена Сан-Максимилля. Они пели гимны на ходу, колёса на шеях, с намерением принести свет Божий на поле боя. Зная, к чему мы идём, я был благодарен за их общество. Даже если пения было многовато.
Двинуть силу такого размера было бы достаточно трудно и в годы изобилия, и в погожую погоду. Но теперь? Переправляться через реки. Огибать топи. Добывать пищу. Кров. Управляться с грязнокровками. Хворь. Стирка. Я не стану обременять тебя всей этой херовиной, историк, ибо ты ни разу в жизни не бился в битве. Но поверь тому, кто это прожил. Тот марш в Элидэн был волоком через ад.
План у нас был простой — молить какого ни есть Бога, что ещё слушал, чтобы Фабьен не сумел взять Августин во время своего зимнего натиска, и ударить по нему до следующих морозов, пока реки ещё текут и он не сможет маневрировать. Мы понятия не имели, где он мог укрываться, но мы знали, что он по меньшей мере добрался до реки Рейнджер. И потому к Элидэну мы направили свою поступь, бредя на восток сквозь медленно подсыхавшую топь Нордлунда.
Мы были месяц в пути, делая приличный ход, если учесть всё. Я улёгся после тяжкого дня, проведённого за рубкой леса для моста, чтобы перейти Селест. Я был бы доволен и спальным мешком да парусиной, чтобы укрыться от дождя, но Шарлотта откопала старый походный шатёр моего деда с его кампаний с Императором Александром и настояла, чтобы я его взял. Она командовала войсками Леона, верно, но в их глазах я всё ещё был капитаном, и хоть мне и претило выделяться, уединение было благословением на той дороге.
Жаровня горела в одном углу, держа на расстоянии растущий холод. У меня были толстые меха вместо ковра, добрая походная койка, даже хорошая медная лохань, чтобы каждую ночь смывать дорогу. Маленький письменный стол стоял в одном углу, и при свете единственной оплывающей свечи я полез в плащ и открыл том.
В кожаном переплёте. В пятнах крови. С тиснёнными инициалами «А.Л.». Странно было глядеть на те истёртые временем страницы. Восемнадцать лет, как её не стало, но я всё ещё узнавал почерк моей матери. Мама научила меня читать — я помнил, как сидел на кухне нашего домика, она подле меня, тёплая и терпеливая. Тогда я понятия не имел, отчего человек, которого я считал отцом, обращался со мной так жестоко, но если и была одна скала, к которой я прислонялся спиной мальчишкой, то это была любовь моей мамы. Кольцо, что она мне подарила, всё ещё украшало мой палец — тот серебряный перстень-печатка со львом и скрещёнными мечами ma famille. И, читая её дневник теперь, навещая девочку, какой она была до дамы, до львицы, какой она стала, я вновь ощущал её подле себя.
Кровь моего деда пропитала дневник, когда его убили, и понадобились время и каменное терпение, чтобы разгадать большую часть слов. Я приготовил раствор фитильной соли и мела — уроки химии старого серафима Талона всё ещё пригождались после всех этих лет. Кропотливо, страница за страницей, я смачивал пятна крови и вытягивал их из пергамента, не губя чернил. Я, честно говоря, понятия не имел, что ищу. Но иначе пришлось бы сидеть в темноте, слушая, как то чудовище рыщет за решёткой в голове. Жажда была теперь сильнее. Свирепее. Скалилась капающими клыками всякий раз, как я бросал взгляд в его сторону, и вспомненный вкус железа, мёда и блаженства затоплял язык слюной.
Всё, что я видел, всё, что я сделал в Леоне, всё ещё преследовало меня в снах. Но за памятью о длинных чёрных локонах, пропитанных алым, о вздохах Одетты, тёплых на коже, я вспоминал видение, что подарила мне кровь Диор. Волки на юге. Во́роны на востоке. Та горящая звезда над заливом Антуан, и та рука — та чёрная, горящая рука, — что тянулась когтями вверх из гор Замеск, над руинами старого Шарбурга, и срывала солнце с неба.
Но что всё это значило?
Не имел ни малейшего, мать его, понятия.
Нынче ночью я встретила мужчину.
Сердце моё забилось чаще, когда я прочёл те слова. Они были размыты, чёрные чернила расплылись в лиловое на страницах, всё ещё румяных от крови. Но с пересохшим ртом я разгадал остаток записи, датированной тридцатью пятью годами назад, зная наконец, что́ я нашёл.
Роковое мгновение из глубин времени.
Скольких жизней оно коснулось? Сколько смертей было куплено через него?
Чем была бы эта империя без него?
И оно глядело на меня из алых туманов прошлого; имя того человека, того чудовища, что засеяло, но никогда не любило меня и которому всё же я обязан почти всем, чем был.
Вулфрик.
— Габриэль!
Окрик вырвал меня из тех страниц, тех чувств, быть может, ещё неосмысленных, и я провёл костяшками по усталым глазам. Звал Батист, и хоть крик после заката обычно означал ещё одно нападение бродячих порченых, тон его был радостным.
Я отложил дневник мамы, поднялся и пристегнул Пьющую Пепел к поясу. Я где-то слышал, что старики, впадающие в слабоумие, угасают медленнее, когда при них больше общества, и потому я был осторожен и говорил с ней каждый вечер, рассказывая о былых битвах и славе, стараясь укоренить её в здесь и сейчас.
— Доброутро, mon amie, — сказал я ей. — Как ты себя чувствуешь?
«С-с-с-сносно, друг мойдругмой, как с-с-сладкая ночь н-находит тебя?»
— Всё ещё жив. Не желаешь глянуть, о чём это орёт Батист?
«Всег-г-гда и навекивеки п-п-подле тебя, Гав-Гав-Гаврэль».
— Гаврэль.
Последний угодник-среброносец поднял взгляд, когда историк заговорил.
— Хм?
— То имя, что она тебя звала. — Жан-Франсуа разглядывал человека напротив, глаза сверкали. — Гаврэль. Теперь я знаю, что оно значит. Знаю, к кому, ей думалось, она обращается.
— Она обращалась ко мне.
— Книга Спасителя. Глава вторая, стих тридцать девятый.
— Никогда не был охоч заучивать писание, вампир.
— От Эванджелины пришло Воздержание, и Эйрене — Надежда, и великий Рафаэль даровал Мудрость, дабы Спаситель мог править праведно над царствами этой земли. Но дабы враги Его страшились Его, мрачный Мане дал младенцу власть над Смертью, а Санаил — тайны Крови, а Гавриил — Огонь, что выжжет путь к Его престолу.
Последний угодник-среброносец потёр щетину, вздохнув:
— И Царь Небесный был доволен.
— Клинок Спасителя. Дарованный Сыну Божьему твоим святым тёзкой. — Историк покачал головой, почти в оторопи. — Пьющая Пепел. Меч ангела, что поверг армию Короля Таддеуса одним ударом. Что напоил землю Элидэна красным кровью неверующих и прорубил дорогу к Его царству на земле.
— Много ему было от того проку.
— И он был дарован тебе.
Габриэль пожал плечами:
— Изабелла была весьма привязана к своему поборнику в те дни.
— Вот как ты убил Толиева на Багряной поляне. Снял осаду с Тууве. Сразил древних Дивоков, Честейнов, Илонов, будучи едва ли больше мальчишки. Вот как ты выковал легенду, что пылала столь ярко за горстку лет, Габриэль. Ты не был величайшим мечником из всех, что жили. Ты просто владел величайшим мечом из всех, что были выкованы.
Угодник-среброносец улыбнулся, отпив из чаши:
— Я сказал тебе, когда мы всё это затевали, Честейн. Легенды часто пухнут в пересказе. И всегда не в ту сторону.
— И ты повесил её на каминную полку. В каком-то сыром маяке у берегов Алете. Неужто ты был так озлоблен, когда тебя изгнали из Ордена, что отказал им в таком оружии? Подумай, что твои серебряные братья могли бы с ней свершить. Сколько ещё жизней спасено? Сколько ещё побед одержано? — Жан-Франсуа покачал головой. — Я всегда знал, что ты ублюдок, Габриэль. Но никогда прежде не понимал, какой ты себялюбивый щенок.
— Дело вовсе не в себялюбии. Всё дело в любви.
— Что ты питал к ней нежность…
— Не в моей любви. — Габриэль покачал головой. — Пять лет мы сражались вместе. Пять лет величайшего ужаса и торжества, какие только может вообразить человек. Но хоть это и раскололо моё сердце надвое, когда меня и Астрид изгнали из Ордена, я сказал Пьющей Пепел, что ей следует остаться. Что Лаки сможет ею владеть, что она ещё сможет менять ход дел. Но истина в том, что к тому времени она была больше, чем клинок. Она была моим другом. Все наши прочие друзья нас бросили, и хоть она и знала, чего это может ей стоить, она…
Габриэль тяжело сглотнул, и глаза его теперь сияли.
— Она не хотела оставлять меня и Астрид одних во тьме.
Сконфуженный, Жан-Франсуа смолк, глядя в пол. Последний угодник-среброносец сделал ещё глоток из кубка, чтобы выровнять голос.
— Выйдя из шатра, я заметил Батиста у костра в сердце лагеря, собравшегося с несколькими десятками солдат вокруг пары лошадей. Зверей гнали жёстко, пар поднимался с взмыленных боков. Первым был мой благородный Аржен, и большой мерин фыркнул от радости, завидев меня. Вторым был великолепный вороной жеребец по имени Затмение, семнадцати ладоней в холке; гордость конюшен барона де Леона.
Поначалу он ненавидел своего седока; страшился Мёртвых не меньше всякого зверя земли и неба. Но после того, как Шарлотта подарила его в награду за службу Городу Львов, его новый хозяин кормил его трижды за три ночи, и ныне он был верен, как мой старый Справедливый.
Аарон соскользнул с седла Затмения, прижав бледную ладонь к щеке жеребца в благодарность. Поодаль Лаклан спрыгнул с Аржена, и сапоги его ударились о грязную землю и ушли по щиколотку. Эта пара отмахала бессчётные мили за минувшие недели, и Лаки был забрызган с головы до ног грязью. В противоположность ему, Аарон был почему-то почти безупречен, волосы струились по плечам золотыми потоками. Когда Лаклан расстегнул ворот, Аарон поморщился при виде тех жгучих чернил и отвернулся. Батист шагнул вперёд, обняв своего мужа, прижав тёплые губы к его холодной щеке.
— Ты вернулся, — улыбнулся он. — Я скучал по тебе.
— Нас задержали в Сан-Мишоне, — пробормотал Аарон. — Лаклан…
— Аарон. — Батист углубил объятие, сжав крепче. — Я скучал по тебе.
Синие глаза опустились, когда Аарон проговорил: — …И я по тебе.
— Что ж, это, пожалуй, самое жалкое зрелище, какое я видел в жизни, — сказал я, шагая сквозь собравшихся солдат. — Выглядишь точь-в-точь как свиная сраная жопа, молодокровка.
— Отвали, старик, — ухмыльнулся Лаки, пожав мою протянутую руку. — Я сейчас настроен на твою херню примерно так же, как никогда в жизни.
«О п-п-п-п-прелесть! Прелестьпрелесть, такая пре…»
— Пью шлёт тебе приветы. Думаю, она скучала по тебе больше, чем я. — Я взглянул на Аарона, подняв бровь. — Какие вести? Вы добрались до Сан-Мишона?
— Oui. — Брат мой кивнул, высвобождаясь из объятий Батиста. — Хотя, как ты можешь представить, я держался в стороне. Лаклан поднялся на небесную площадку к монастырю один.
— Там кто-нибудь был? — спросил я, и сердце подкатило к горлу.
— Несколько сестёр Сестринства. — Мой старый подмастерье пожал плечами. — Старая Хранительница Таша. Сестра Кивэ и Марион, Валери и Рене, и малышка Леа. Но они не слыхали ни слова, ни шёпота ни от одного угодника-среброносца. Как мы и думали, большинство братьев уже шли со мной к Мэргенну. А оттуда — в свои могилы.
Зелёные глаза скользнули при этом к Аарону, но ответа не получили.
— Так вы никого не нашли? — потребовал я. — Ни единого среб…
— Придержи своих гребаных коней, удар тебя хватит. — Лаклан помедлил, сделав долгий глоток из бурдюка, прежде чем продолжить. — Я подумал пополнить запасы, прежде чем уйти. Серебряные бомбы и заряды, типа. Химикаты и санктус, что не сварен из проклятой грязнокровки.
— Оставив меня ждать внизу в грязи одного, — сказал Аарон.
— Ты прекрасно выжил, гребаная неженка. — Лаклан насупился на Аарона, прежде чем снова взглянуть на меня. — Но пока я грузился, домой вернулся одинокий брат. Он был на Охоте в Зюдхейме. Толман Меченый, звать его.
— Не слыхал о таком.
— Он вступил в Орден после того, как тебя отлучили. Тих, как дохлая церковная мышь, и страшен, как шляпа, полная жоп, но он добрый человек. Я усадил его с домашним пойлом брата Бенедикта и выложил всё. Битву при Мэргенне. Смерть Черносерда. Падение Грааля. Понадобилось несколько пинт, чтобы это проглотить, и он не больно-то скакал колесом от радости ехать с человеком, что убил Серорука. Но он согласился, что коли есть хоть малый шанс покончить с Фабьеном, это лучше, чем никакого. А раз армия Леона теперь с нами…
— Ещё один серебряный брат в наше число. — Я вздохнул. — Я надеялся на большее, но…
— Их больше. Толман знает, где Карлос и Валентино.
— Братья Бофор, — выдохнул я. — Святое дерьмо, эти ублюдки ещё живы?
— Ага. Они на юго-востоке. Выжигают какого-то илонского ублюдка, засевшего в Мадейсе. Прямо сейчас Толман едет за ними. Он знает нашу дорогу; они встретят нас на ней, как только смогут.
— Сладкая Дева-Матерь, — ухмыльнулся я. — Ещё трое угодников-среброносцев. Хорошая работа, брат.
— Не просто поразительно смазливая мордашка, старик.
— Никаких бед на обратной дороге? Мы натыкаемся на уйму порченых.
— Ничего, с чем бы я не справился. Хотя лишний клинок под боком был кстати.
— Какая похвала. — Аарон снял Эпитафию с седла Затмения, и тон его был сух, как пыль. — Смотри не подавись ею, а Краег.
— Подавись вот этим, ты, жеманный ёбаный…
— Ты вернулся.
Лаклан смолк, повернувшись на голос. Сердце моё сжалось, когда я увидел, как в его глаза пришёл тот огонь — тот самый, что когда-то наполнял мои, когда я глядел на свою невесту. Моя кузина Шарлотта стояла силуэтом на фоне костра, и ожоговые шрамы на её лице были почти скрыты завесами волос. Она явно была в постели — сапоги не зашнурованы, рубаха надета задом наперёд. Но она недурно справилась с тем, чтобы держать голос холодным, встречая взгляд Лаклана.
— Ты выглядишь… хорошо?
— Ага. — Он помедлил, добавив поспешно: — Ты тоже.
Ещё пауза.
— Выглядишь хорошо, я имею в виду.
Натянув волосы дальше на лицо, Шарлотта отважилась на поддразнивающую улыбку.
— Merci. Хотя… быть может, ванна была бы в самый раз?
— Превосходное предложение, мадемуазель.
— Не со мной, разумеется, я не им…
— Нет-нет, я не…
— О Боже, — простонал Аарон, зашагав прочь через лагерь.
Я переводил взгляд с одного на другую, похлопав старого подмастерья по плечу.
— Хорошо, что ты вернулся, Лаки.
Кивнув солдатам де Леона, коснувшись края воображаемой треуголки в сторону кузины, я зашагал обратно к шатру. Пьющая Пепел бормотала какую-то похабную частушку у меня в голове, пока я быстро шёл по грязи, милостиво скрывшись из виду, прежде чем меня шатнуло.
Я согнулся пополам, одна рука к животу, просто пытаясь дышать, унять свой грохочущий пульс. Запах его медлил, преследуя, и тот зверь так колотился о решётку в голове, что я задохнулся. Пью перестала петь, и я чувствовал, как вздымается её тревога, когда я наконец, спотыкаясь, ввалился в шатёр, свернувшись несчастным клубком на койке.
«Тебе нездоровится-вится».
— Я в п-порядке. Не тревожься обо м-мне.
«Что н-н-н-не так?»
Я свернулся плотнее, ничего не говоря, костяшки белы на её рукояти.
«Габриэль?»
— Слишком много л-людей, — прошипел я. — Кто-то кровоточил. Порезался при бритье или ещё какая хрень. З-запах его в эти н-ночи… даже царапина…
«О, мой бедный д-д-друг».
— Пройдёт через м-минуту. Просто оставь меня, Пью.
«Зачем бы я ст-т-т-тала это делать? Я люблю тебя, Габриэль. Тебе н-не нужно стрададать в одиночку».
Я стиснул челюсти, закрыл глаза, втягивая алый аромат ноздрями и проводя костяшками по носу. Перекатившись, я порылся внутри плаща, выудив трубку и санктус. Пока я набивал чашу дрожащими руками, чудовище внутри меня взревело, негодуя, что я пытаюсь насытить его столь жалкой пищей, понукая меня подняться, охотиться…
Я раскурил трубку, протянув горький багряный дым по языку, в лёгкие, ничего близкого к тому, чего я по-настоящему жаждал. Я увидел тогда лицо Одетты, её открытый рот, её закатившиеся глаза, когда я погружался в неё. Я ощутил тепло её кожи, услышал её стон, когда я пил, утопил воспоминание под ещё одним алым глотком и глядел тому чудовищу в глаза, пока оно рыскало за моей решёткой. Оно хотело уничтожить меня, я знал. Поглотить меня.
Стать мной.
Этой ночью я был достаточно силён, чтобы держать его в клетке. Но оно уже однажды вырвалось на волю, и я знал, что лишь вопрос времени, когда оно вновь возьмёт меня. Мой фитиль будет всё короче, ночей меж жертвами всё меньше, пока не останется одна лишь жажда.
Но я должен был держаться. Ради моей клятвы. Ради мести.
Когда Фабьен будет мёртв…
Я глянул вниз, на Пью, на ту посеребрённую даму, что вечно улыбалась, и совет её звенел в голове. Это была чудесная мысль — что я могу опереться на неё и других, чтобы поднять эту тяжесть. Что мне не нужно нести её одному. Но часы после полуночи тянутся бесконечно, и тяжесть вся в твоей голове, и в конце концов тот ужасный выбор всегда твой. Только твой. Всякий трубочный наркоман или забулдыга скажет тебе, историк; единственное оружие в войне против себя самого — это ты сам.
Последний угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.
— Разумеется, я был один.