— Блядь, — шепнула Диор.

— Блядь, — прошипела Феба.

— Бля-я-ядь, — вздохнули мы.

Вампир глядела через поле боя, и улыбка расползалась по её губам, точно разлив яда, покуда она разворачивала своего жеребца к нам. Отряд Диор уже был обложен со всех сторон, но внимание этого чудовища заставило саму Грааль замереть. Диор сжимала кинжал, её дерзкая оссийская Принцесса подле неё, окровавленная серебросталь в руках Принцессы а Мэргенн. Мы услышали страх в голосе Рейн, когда она шепнула:

— Кто это, во имя Бога?

— Ж-Железная Дева.

Говорил мальчишка-солдат, спасённый Диор, и косые глаза его были на вампирах.

— Кестрел Восс, — продолжил он, творя знак колеса. — Дочь В-Вечного Короля и предводительница его легионов. Д-десять тысяч человек пали от её клинка.

Рейн стиснула челюсти, серебросталь вздета.

— По счастью, мы не люди.

— Берегись! — вскричала Феба, озираясь. — Берегитесь, ну же! Щиты вверх! Готовьсь!

Огонь струился над головой — горящие заряды, метаемые с привратной крепости. Воздух звенел сребровыстрелами, предсмертными воплями, грохотом Мёртвых о древние стены. У Восс не было осадных орудий, и мы видели, что порченые попросту бросаются скопом на привратную башню — прилив гнилой плоти карабкался по кладке с нечестивой силой Мёртвых. И хоть солдаты Августина и бились отважно, отчаянно защищая последнюю свою дорогу из города, мы знали, что их вскоре сомнут. Если они взорвут мост прежде, чем мы переправимся, мы будем здесь в ловушке. Мало шансов на отступление и ни одного — на сдачу.

— Диор Лашанс!

Крик прозвенел над Плас-Сан-Антуан, и хоть битва у врат бушевала, порченые, теснившие нас, замерли жутковато недвижно. Кестрел Восс глядела через площадь на нашу маленькую колонну, чёрные косы обрамляли лицо из алебастра, вымазанное кровью, как у самой Смерти. Она была прекрасна, ужасна, железо и мрамор. По слухам, Кестрел была последней дочерью Торду — варварского народа из Элидэнских гор, что пил из черепов своих соседей и бросал детей в ямы биться за право взрослости ножами из кости. Она была древней, могучей, созданием старше любого в этом городе. Но когда она моргнула, мы вновь увидели те кровавые глаза, нарисованные поверх её собственных.

— Мой грозный и благородный отец шлёт тебе радостные приветствия, дитя! И тебе же я приношу искреннюю благодарность! Троих братьев и сестёр уже потеряла я в стремлении моего Короля завладеть тобою. Трёх Принцев — Дантона, Альбу, милую Алину — всех убитых ради желания обладать тобою. Я страшилась, что чаша моя осушится от родичей прежде, чем я хоть раз положу на тебя свой взор. Сколь щедро, что под конец ты сама пришла сюда — преклонить колени у моих ног.

Та коса крутанулась в руке Железной Девы, наставленная на Диор.

— Положи свой клинок на эту окровавленную землю, дитя, и преклони предо мною колено. В ответ я избавлю твой отряд от праведной бойни за убийство моих сородичей и умчу тебя отсюда к боку моего отца. Чёрный венец возложит он на твоё чело, Диор.

Та холодная улыбка углубилась ещё, и стужа повисла густо в воздухе.

— Сам Вечный Король склонится пред тобою.

— Не бойся, Цветочек, — прошипела Феба. — Мы с тобой до конца.

— О слепой котёнок, — ответила Дева. — О сгубленное дитя леса и дичи, не ведаешь ли ты, что́ ныне зришь?

Кестрел обвела резню взмахом руки.

— Это и есть конец.

Диор стиснула челюсти и, глядя тому Принцу Вечности в глаза, плюнула на землю. — Мёртвый язык, коему внял, — Мёртвый язык, что вкусил.

Улыбка Девы исчезла, как надежда на погребальном костре.

И, вздымая косу, она отсалютовала.

— Да будет так.

Началось это как дрожь, как зуд за глазами. Голос на самом краю слуха. Но он рос, от шипения к шёпоту, от шёпота к бормотанию, и с тем бормотанием пришёл холод, сочившийся наружу по жилам, покуда не стал всем, что можно было ощутить. Мы видели, как он поразил сперва младших в отряде Диор, но он расползался, как пламя по труту. Мы чуяли то же однажды прежде — в тот ужасный алый день, когда мы бились с Душегубицами при Дун-Мэргенне. И вслед за тем жутким шёпотом пришёл ужасный наплыв страха.

— Она у меня в голове! — крикнул кто-то.

Другой завопил: «Вон, ВОН, ДЬЯВОЛ!», прижав кулаки к вискам. Парень среди солдат завыл и рухнул на колени, а за ним ещё десятки. Кестрел была в их умах — в наших тоже, — и сила её множилась средь той паутины Железносердов. И в наших черепах эхом отдавался голос той грозной девы, говоривший сладкозвучно о хранимых тайнах, и сокрытых грехах, и неискупленных провалах — страшное подведение итога всем нашим смертным страхам.

«Всё, что ты отдала», — говорила она мне. «Всё, чем ты пожертвовала. Вся пролитая кровь, и сплетённая ложь, и украденные жизни. В конце концов этого никогда не будет довольно, Селин Кастия».

Она покачала головой, чёрные глаза вгрызались в мою душу.

«Тебя никогда не будет довольно».

Там, на берегах чёрной реки, глубоко в недрах Суль-Аддира, Последняя Лиат испустила вздох, что, казалось, исходил из самых подошв её сапог.

— И тогда Восс ринулась в атаку, — объявила она.

— Из всего её отряда лишь Диор не затронула сила Железной Девы. И всё же, хотя многие из спасённых ею горожан и солдат сломались при виде тех несущихся Железносердов, её Развязанные держались твёрдо. Не то чтобы они не страшились — немало было людей, побледневших при виде той надвигающейся погибели. Но неким заклятием святой крови Грааля, покуда те вампиры неслись опрометью через площадь — кони в пене, копыта громом, клинки блеском, — солдаты Диор стояли насмерть.

Селин покачала головой.

— Много им было от того проку.

— Того океана порченых хватило бы и одного, но кавалерийского удара высококровных Железносердов не ждал никто. У горстки Развязанных были копья, спешно выставленные против тех несущихся коней. Но с порчеными, рушащимися со всех сторон, удержать какой-либо строй было трудно, и, пренебрегая собственными Мёртвыми войсками, Кестрел и её всадники попросту пропахали грязнокровок и врезались в линию Диор, разбив её, как стекло. Люди кричали, и кости щепились, и доспехи рвались в лоскуты, и кольца кольчуг и кровь сверкали, точно алмазы и рубины, кружась в осыпанном снегом воздухе.

Мы были не без ответа. Хоть ведьму плоти Дуннсар и не числили среди моих ближайших друзей, она была не без искусности в бою. Сумерки были близко теперь, и зверь внутри плясуньи — никогда ближе к её поверхности, и среди тех вампиров ведьма плоти летала. Хоть плоть Железносерда и отвернёт обычную сталь, когти закатного плясуна — такая же погибель нашему роду, как огонь и серебро. И говорю вам, в тот день в Августине Феба а Дуннсар была убийством во плоти. Глаза золотого огня и когти из бритвенной кости.

Мы тоже ринулись, бросившись на скакуна тёмного рыцаря и обрушив его в снег. Мы могли слышать ужасную косу Кестрел, жавшую людей Диор, как пшеницу, но мы были не в силах её остановить. Наш противник был громадой, закалённой грузом столетий. Наш кровавый клинок разбился о его кожу, но не прежде, чем мы взяли его правую руку у запястья, прорезав пластину и кость. Он сорвал наш шарф, огромный латный кулак сомкнулся вокруг нашего лица. Но наши руки сомкнулись тогда на его горле, голоса внутри нас пели свою ярость и страх, и, спустив с поводка искусство в нас, мы вскипятили кровь в его жилах.

Битва бушевала вокруг нас, люди кричали, грязнокровки падали, Диор ревела нам биться дальше. Но там, в красной слякоти, мы боролись с тем чудовищем в одиночку. Его рука дробила наше лицо, наш глаз выскочил из глазницы. Но жилы его были теперь в огне, и почерневшая кровь кипела, поднимаясь к горлу. Знаю, мой брат твердит, что все мы молим в конце, маркиз. В ужасе пред ждущим адом. И всё же, когда Мане наконец предъявил права на моего врага, последним деянием Железносерда на этой земле было не молить о пощаде и не реветь о прощении, но плюнуть несколькими последними каплями крови мне в лицо, прежде чем тело его рассыпалось в прах.

Мы поднялись посреди той бойни, без радости в нашей победе. Феба свершила мрачное убийство над ещё одним высококровкой, и лицо её и когти были посерены пеплом. Но цена, что она заплатила, была высока — кровавые борозды по всему телу, и нутро вываливалось сквозь её пальцы, когда она столкнулась с третьим всадником — бледным принцем с длинными рыжими волосами и жестоким шрамом через щёки. Кестрел и её последний высококровный собрат прорезали Развязанных, как бритвы, и земля была устлана мёртвыми и умирающими. Шерроды, и Деррики, и Каллумы — Диор знала их всех по именам. И мы могли видеть её муку, когда они падали вокруг неё, облепленные грязнокровками либо попросту сметённые той грозной косой.

С того самого дня в Зале Изобилия, когда Марин сказала ей, что она спасёт этот забытый мир, вера Диор в себя была непоколебима. Но истина была в том, что Святой Грааль Сан-Мишона была уличной оборванкой из Лашаама, что никогда по-настоящему не видела ужасов войны. Уж точно не настолько близко, чтобы чуять кровь. Обонять смрад. Слышать крики. И, оглядываясь теперь вокруг, Диор осознала невозможное.

Она проигрывала.

Она ревела, окровавленный кинжал в руке, покуда всё больше её людей валилось вокруг. Но сколько она ни резала, как глубоко ни кровоточила, она могла лишь исцелять раненых, не воскрешать мёртвых. Феба ревела предостережение, но Железная Дева была смертью во плоти, и коса её рассекала кольчугу, и рубила кость, и отделяла души от сломанных смертных оболочек. И вскоре лишь двое стояли меж Граалем и тем Принцем Вечности.

— Принцесса двух тронов, Низкого и Высокого.

— И я.

Последняя Лиат глубоко вздохнула, смахнув тёмную прядь с губ.

— Солнце садилось. Битва вздымалась. И на той пропитанной кровью площади Рейн а Мэргенн и я стояли бок о бок. Хоть шёпот Кестрел и наполнял, верно, её разум, дочь Девятимечной не выказывала страха. И, как ни была она измучена и изранена, когда Кестрел ринулась через ту разбитую землю, Рейн ринулась ей навстречу.

— Коса Девы рассекла воздух, но Принцесса отплясала в сторону, а мы разлетелись на куски, когда лезвие прошло сквозь наше тело. Но мы уже вновь обретали облик за дугой клинка — наш обман зрения, наше заклятье крови. Хоть кожа древней Восс и была неуязвима для нашего клинка, кожа её зверя уж точно нет, и Кестрел крякнула, когда мы подсекли жеребцу ноги и обрушили всё в снега.

Кестрел поднялась из развалин, измазанная кровью. Но Рейн была уже на ней, и Дева вскоре осознала свою опасность. Клинок Принцессы был свежепомазан собственной святой кровью Грааля, и рассекал воздух в дюйме от горла Кестрел, срезав косу волос, когда Дева отшатнулась, рыча, скользя, и полночные глаза её стали ярки и широки.

— En garde, — прошипела Рейн.

Метнувшись ей во фланг, мой клинок был смазанным пятном, и резкий треск прозвенел над площадью, когда он поцеловал кожу Кестрел, оставив крошечную трещину на её фарфоровой щеке.

— Touché.

Диор смотрела, кинжал в кулаке, покуда хаос бушевал вокруг неё. Дотянувшись до разума Рейн, я могла чувствовать её поток, попадать с ним в лад своим собственным, будто Принцесса и я играли дуэт сталью и кровью. Мы бились с Кестрел лицом к лицу, и на таком расстоянии длина её косы была обузой, не благословением. На миг Кестрел показалась попятившейся. Выбитой из равновесия.

Но лишь на миг.

Хоть я и украла свою силу, Кестрел заслужила свою столетиями на поле боя. Она знала, что кровь на клинке Принцессы — кровь Диор. Она знала, что я могу выкипятить её жилы досуха. От ума столь грозного не было тайны, какую мы могли бы скрыть, ни обманного выпада, на какой она попалась бы, ни удара, какого она не предвидела бы, — мысль о нём прочитана прежде, чем стать действием. И во мгновение ока мы осознали безрассудство — биться против воина, подобного ей.

Чёрные глаза встретили наши.

Чёрные губы изогнулись в улыбке.

Кестрел крутанула своё оружие, и со звуком «снак» древко раскололось надвое; укороченная коса теперь в её левой руке, жестокий длинный клинок в правой. Дева сделала выпад, коса опустилась — слишком быстро, слишком яростно — мимо моей защиты и по моим коленям. На миг я не могла понять, почему падаю, но затем я увидела свои сапоги, плывущие в воздухе, и кровь, бьющую из культей, что она мне оставила. Но громче моего собственного крика был крик Диор; сердцеразрывающий, высокий, вопль ужаса, когда Кестрел довела удар, вскрыв Рейн а Мэргенн от рассечённого паха до самых раздробленных рёбер.

Принцесса пошатнулась, не отрывая разноцветных глаз от возлюбленной. Диор шагнула вперёд, рассекая ладонь, и губы её отдёрнулись от заостряющихся зубов, когда она смочила свой клинок.

Но слишком поздно.

Слишком, слишком поздно.

И когда сумерки наконец пали над городом, пала и Принцесса Рейн.

Вопль Диор был бесформенным, звериным, более схожим с воем, чем с криком. Глаза её наполнились слезами, когда она опустилась на колени в снег, взгляд прикован к павшей любви, ко всей той крови. И, скрючив пальцы в когти, она закричала снова, столь громко, что мы поморщились. Перекатившись на живот, скребясь в красном снегу, мы прокричали предостережение.

И Кестрел Восс обратилась к своей добыче.

Принц Вечности шагнула вперёд, протянув руку, чтобы взять свою награду. Но она замерла недвижно, чёрные глаза сузились, когда голос Диор поднялся в третьем и последнем крике.

Это было… ужасно. Рваное и мучительное. Грааль вскинула руки пред глазами, что расширились вместе с нашими, увидев, что её пальцы теперь увенчаны бритвенными когтями. Тело её начало… двигаться, не двигаясь. Не идя и не ползя, но… изгибаясь. Коробясь. Она запрокинула голову, всё ещё крича, и мы увидели, что зубы её отросли длинными и острыми, конечности подламывались, хребет выгибался, и пепельные волосы уже не просто струились по её залитым слезами щекам, но извергались из её кожи. С последним жутким хрустом, с раздиранием кольчуги и расхождением швов крик её и впрямь стал воем. И там, где мгновение назад стояла на коленях беспомощная, плачущая девушка, теперь припал к земле великий, рычащий зверь, маркиз; мех белый, и когти чёрные, и глаза ледяной синевы, устремлённые теперь на того оторопелого Принца Вечности.

Волчица.

Мы не могли поверить тому, что видим. Ужас и трепет в равной мере, и не было дыхания в нашей груди, чтобы шепнуть. Потрясение прокатилось среди окровавленных Развязанных, и те, кто ещё бился, замерли теперь при виде её. Уже не сестра, не дочь, не мессия, но зверь, вздымающийся, рычащий, дрожащий от гнева.

— Сладкая Дева-Матерь, — шепнула Феба. — Диор…

Она двинулась; вспышка белого меха и клыков, залитый кровью рёв. Её челюсти сомкнулись на протянутой руке Девы и щёлкнули, перекусив сталь и плоть. Кестрел закричала; булькающий, полный ненависти вопль той, что столь стара и тверда, что забыла, каково это — испытывать боль. И, наперекор какому бы то ни было указу своего Короля, она хлестнула косой.

Оружие вгрызлось глубоко, святая кровь брызнула. Диор отбросило прочь, и она кувыркалась и рычала. Но в один удар сердца она вывернулась, встала, и пасть её и рассечённые бока сочились кровью. Та могучая волчица встряхнулась, точно вымокшая гончая, разбрызгивая ещё больше крови и поджигая порченых вокруг себя. И когда та кровь падала, сверкая, рубиновая, мы услышали знакомый свист-щелчок разрываемого воздуха, когда каждая капля становилась безупречной иглой, выкованной силой собственной воли Диор, сверкая, мерцая, замерев в воздухе вокруг её головы.

— Что за безумие сие? — прошипела Кестрел.

Привратная крепость всё ещё палила по Мёртвым, пламя чертило громовые небеса. Наше нутро наполнилось давно мёртвыми бабочками, когда мы увидели бурю крошечных красных крыльев, нисходящую сквозь дым и огонь, вьющуюся всё сжимающейся спиралью. Капли стали одним; шёлк, и алебастр, и длинные светлые локоны. И, встав теперь меж той рычащей волчицей и тем Принцем Вечности, Марин, Матерь Чудовищ, склонила голову.

— Принц Кестрел.

Железносерд хмуро глядела, искалеченную руку к груди.

— Марин Отступница.

Древняя улыбнулась, ненависть пылала в её взоре. — Долгие годы минули с тех пор, как мы бились при Шарбурге, Величество. Правосудие давно запоздало.

Волчица, что была Диор, зарычала, метнувшись в обход Марин к Деве. Но Кестрел мелькнула назад, косы хлестнули по вымазанным кровью щекам. Глаза её были прикованы к Марин, когда моя Приоресса выбросила руки в стороны. Кровь брызнула, разливаясь, рассекая; вихрящаяся буря кровавых клинков шипела в воздухе вокруг неё, кружась всё быстрее, всё быстрее. Диор зарычала снова, рубиновые иглы её сверкали в воздухе.

Тишь, казалось, пала тогда — не только над Железной Девой, но над всем полем боя. Будто всякая Мёртвая тварь в том Несметном Легионе, всякое высоко- и грязнокровное чудовище, что билось под знаменем Восс, замерло для ненужного вздоха. Кестрел моргнула, и вновь мы увидели те кровавые глаза, нарисованные поверх её собственных, и мы знали, мы знали, кто смотрит теперь сквозь них. Мы всё ещё были на заду в кровавом снегу, складывая кусочки в нашем уме; всё ещё ошеломлённые этим ошеломительнейшим из поворотов.

Но таков же был и ум за Девой.

Годами он трудился ради этого мига; прорезая свой путь на юг со своим неживым воинством — хитрый, неумолимый. И хотя не было обманного выпада, на какой он попался бы, ни удара, какого он не предвидел бы, этого он явно не предвидел — Диор, делающую ещё шаг к его дочери, обнажая клыки, что были такой же погибелью нашему роду, как огонь или серебро, и кровь, что могла спалить любого вампира в пепел, выстроенную алым нимбом вокруг её головы.

Зимне-белый воздух стал ещё холоднее, и мы ощутили тогда присутствие, приведшее всех на тех кровавых стенах и булыжниках к недвижности. Мы могли чувствовать его — груз неисчислимых столетий, несчётных убийств, зло столь огромное, что оно было почти немыслимо.

Вечный Король.

В своём уме я могла видеть его; родитель нашего родителя, первый из линии, что породила меня, грознейший из Пятерых. Его кожа, волосы, всякая часть его выбелены снежной бледностью, кроме глаз, чёрных, как пасть ада. Юноша он был, тонкий и изящный, укутанный в холодную не-светимость, что выжигала его очертания на изнанке моих глаз. Голоса во мне смолкли от ужаса пред ним, и тишина в моей голове была всеохватна. В ту тишь он заговорил языком своей дочери, и слова его были песнью, что расплетёт мир.

— У меня есть вечность, дитя.

Кестрел улыбнулась, мрачно, холодно, шириной в тысячу лет.

— Я и есть вечность.

Порченые начали двигаться, чары спали по некоему безмолвному приказу. Но вместо того, чтобы продолжать натиск на ту последнюю привратную крепость, Мёртвые начали стекаться назад, прочь по разорённым улицам Рив-Нора. Мы почти не могли этого постичь, моргая изо всех сил на случай, если глаза нас предали. И всё же, сколь близок он ни был к тому, чтобы сокрушить столицу, сколь ни сбивало это с толку, Несметный Легион…

Боже Всемогущий, они отступали.

Покуда её грязнокровки выливались из кровоточащего города, Железная Дева всё ещё глядела на Марин. Моя Приоресса была недвижна, но та буря кровавых клинков всё ещё рассекала воздух вокруг неё, и та рычащая волчица всё ещё стояла подле неё.

Дева склонила голову.

— Все Преклонятся.

Марин улыбнулась в ответ, холодно, как пустая гробница.

— Грядёт Суд.

Крик поднялся со стен, защитники Августина наконец осознали, что происходит. С самого края поражения была выхвачена отсрочка, и великий рёв прокатился теперь над той разбитой площадью. Порченые вытекали из Рив-Нора, точно кровавый прилив, Кестрел теперь следом, и улицы в их кильватере были красны и пусты. И сквозь оторопелых Развязанных, что ещё стояли, протолкнулась задыхающаяся фигура, промокшая и дрожащая.

Большинство были захвачены всем, что только что видели, я в их числе, — наши глаза всё ещё прикованы к нашей спасительнице, мессии, чудовищу. Сама Диор дрожала, уши прижаты к черепу, и в глубине горла её рождался скулёж. Но к боку той великой волчицы теперь мчалась та фигура; Хоакин Маренн, храбрый псарь из Авелина, упал, скользя, на колени в кровавую слякоть. В тени той волчицы я увидела фигуру, что всё ещё лежала, свернувшись; истекая последней кровью в снег.

Промокший, задыхающийся, Хоакин перевернул Рейн, бледнея в ужасе пред страшной раной, что нанесла Кестрел. Он сорвал золотой фиал с шеи и, покуда волчица, что была Диор, смотрела сверкающими глазами, прижал его к губам Рейн, и те несколько капель из запястья Грааля пролились на её кроваво-красный язык.

На миг всё осталось как было. Я видела, как Развязанные шепчутся меж собой, как мы с Фебой обменялись взглядом. Но, как прежде, как всегда, пред нашими дивящимися глазами мы увидели, как страшная рана Принцессы наконец затягивается, кости срастаются, и её болезненная бледность наливается теперь силой.

С расширенными глазами Рейн а Мэргенн поднялась с помощью Хоакина, дрожа, когда глядела на ту великую белую волчицу в изумлении.

— Боже на небесах. Диор…

С тихим скулом волчица лизнула окровавленную руку Принцессы. Захлёстнутая чувствами, Принцесса всё же обвила руками шею великого зверя, держась как за саму жизнь. Со всех сторон вокруг нас мы могли чувствовать бурю мыслей Развязанных — изумление пред своей победой, ужас пред своими потерями, оторопь пред новым обликом Диор. Они выглядели потрясёнными. Сбитыми с толку. Напуганными.

Мои мысли неслись, гадая, как, во имя Бога, всё это сталось. Но вот было объяснение — исцеление её ран, её странная живучесть, та неугомонность, что держала её месяцами на борту «Искательницы Рассвета». Разум Диор всегда был закрыт для меня, но зверь, что был Граалем, выглядел напуганным, уши отведены назад, прижата плотно к боку своей Принцессы. Феба приблизилась, протянув руку с мольбой, но зверь лишь зарычал.

— Это я, Цветочек, — взмолилась ведьма плоти. — Ты меня знаешь…

Волчица взревела тогда, остановив Фебу на месте.

— Как такое возможно?

Рейн оглядела свою возлюбленную, разноцветные глаза в изумлении. Хоть Диор и вздрагивала, она всё же позволила Принцессе провести нежными руками по своим щекам, вниз по шее. Мех был лоснящийся, густой, бледный, как снега минувших лет, и пропитан кровью.

— Что, чёрт возьми, происходит, Феба?

— Она Воскресла.

Принцесса и плясунья обе глянули на нас, когда мы заговорили. Матерь Марин выглядела столь же озадаченной, как они, и чёрный взор её блуждал от Диор к нам. Мы знали, что, верно, выглядели ужасом — ноги отсечены у колен, глаз раздавлен, волосы выжжены до самой кожи. Мы пробудимся завтра в том состоянии, в каком умерли, но всё же…

— Лиат? О чём ты говоришь?

— О чуде, Матерь. О том, что все мы узрели.

Феба зарычала, глаза вспыхнули. — О чём, мать твою, ты лепечешь, ты, д…

— Мы гадали, что вернуло Диор к жизни после того, как Бессердка убила её. Мы были рады счесть это чудом за неимением лучшего объяснения. Но, как ты сказала нам при встрече, ведьма плоти, лишь серебро может убить дитя Лунного Трона. Серебро, магия и холодные зубы возраста. Хоть Лилид и сломала ей шею, похоже, Диор вовсе не была убита.

Рейн нахмурилась. — Я не понимаю. Я видела, как Диор коснулась серебра в Мэргенне. И её пальцы так и не отросли после того, как их оторвали. Если она всё это время была дитя Лунного Трона…

— Но она не была им, — ответили мы. — Всё так, как сказала тебе наша языческая подруга, Принцесса. Дар Лунного Трона взывает к дитяти закатного плясуна лишь тогда, когда его родители убиты. Мать Диор мертва уже годы. Её отец, верно, погиб в Битве при Мэргенне. После того, как её рука была ранена, но прежде, чем сломанная шея успела её убить.

Феба тяжело сглотнула. В её уме я могла видеть ту великую белую волчицу, дерущуюся с Бессердкой в гробнице под Мэргенном.

Умирающую, защищая Рейн и Диор.

— Не может быть…

— Но должно быть так. Как ты называла своего мужа, ведьма плоти? Царственным бродягой? Человеком, что странствовал по миру, коим надеялся править, дабы лучше его понять? Похоже, вдобавок к походу от берегов Ашева до самой столицы, укладывать в постель уличных девок в Лашааме тоже было частью великого образования твоего Коннора. И оставлять за собой побочных дочерей — событием слишком уж обыденным.

— Дочерей… — Рейн взглянула на Фебу, коснувшись косы вечноузлов на своём горле. — Но если у меня его глаза, а у Диор его дары, это значило бы, что мы напо…

Диор заскулила, лизнув окровавленную руку Принцессы.

— Сёстры.