Ещё три года минуло с тех пор, как мой мастер показал мне правду о том, что мы есть. Три года, что были разом темнейшими и ярчайшими в моей жизни.

Моё время в Сан-Иве было чудом. Пробуждением. Столько тайн раскрыто. Столько истин обнажено. Вулфрик учил меня о Войнах Крови, о падении рода Спасителя, о бдении, что мы, уцелевшие Верные, держали после. Я узнала, что те истёртые странствиями люди, что навещали Приорию, были искателями в рабстве воли у Вулфрика, высматривавшими знаки, что святая кровная линия не угасла. Иногда Вулфрик сам выступал из Сан-Ива, рассыпаясь в брызги багряных мотыльков и направляя свой полёт к какому-нибудь далёкому слуху, какой-нибудь слабой надежде, всегда оказывавшейся ложной.

Но вечно бдение его длилось.

Мой мастер простил меня, и в те годы мы стали гораздо ближе. Он обучал меня мечевому искусству, муштруя во тьме утробы Приории. Уроки его были жестоки, часто оставляя меня без конечностей, сломанной и окровавленной. Но в том горниле я стала столь же свирепой, какой притворялась та маленькая девочка, что играла в солдат со своим старшим братом. Вулфрик сидел со мной часами в библиотеке иные ночи, читая из святых писаний, вынесенных из руин Шарбурга его собственными руками, и я сидела у его ног, как почтительная дочь, какой всё ещё притворялась. Он был блестящим учителем, сквозь которого история, философия, богословие текли, точно свет сквозь окно. Но настроения его оставались столь же вероломны, как море, души внутри него вечно неспокойны.

Думаю, он был по-настоящему в мире с собой, лишь когда охотился, и в те ночи мы часто делали это вместе; вчетвером, истребляя нечестивых и неблагочестивых бок о бок. Мы с Персивалем приносили нашему мастеру предложения, точно блюда дегустационного меню, — пьяницу, забившего жену до смерти, олдермена, разжиревшего на взятках, логово лощёных молодых головорезов. Но любимым у Вулфрика было просто ходить по улицам, бродя там, куда вёл его Бог, заглядывая в умы людей, пока не выкопает грех, достойный того, чтобы убить за него.

— А разве не у всех есть такой?

Я подняла тогда взгляд, нашла Диор, наблюдавшую за мной через трюм.

— Я к тому, что, если копнуть достаточно глубоко, найдёшь зло в каждом сердце, разве нет? Особенно если ты тот, кому решать, что зло, а что нет?

— Это правда, — кивнула я. — Но мы убивали убийц, Диор. Извергов и животных. Творя зло, мы изымали зло из мира, как и велел нам Обет Эсана. Признаю, одна в моём гробу днём я порой находила свои мысли встревоженными всей этой смертью. Но я говорила себе, что это просто слабость. Смертная хрупкость, не сброшенная. Учения Иллии были спасением моей души, и я никогда не отказывалась от мечты о небесах. Если я не убиваю нечестивых, должна ли я вместо этого убивать добрых? И если я позволяю злу длиться, не делает ли это меня ещё более злой? Но даже в худшие времена, когда я часами отмывала кровь с одежды, смрад крови из волос, глядя в зеркало на место, где должно было быть моё отражение, и гадая, чем я стала… всё же у меня был он.

Мой милый Лоран.

Он вырос, мой певчий птенец; мужчина девятнадцати лет теперь, где некогда стоял мальчик. Ушли тихий голос, застенчивая манера, дитя в лесу. Широкие плечи, и крепкая челюсть, и растущая искушённость, что радовала его отца без конца. Но не так, как радовала меня. Ибо это я выманила его из его скорлупы. Это я прокрадывалась на его балкон по ночам и увлекала его в город, что однажды станет его.

За те три года мы посещали ночные рынки и таверны, курильни и оперы. Сан-Ив был водоворотом в те ночи, и мало кто обращал внимание на двух юнцов, вышедших вкусить. Легион Вечного Короля к тому времени сокрушил мою родину, и все знали, что Сан-Ив вскоре должен стать его целью. Город Копий был затоплен нордскими беженцами, солдатами, музыкой и дымом и тем отчаянием, что приходит с тем, что ощущается как последние дни. И в это мы с Лораном ныряли, я — его глаза, а он — моё смертное сердце, проживая каждую ночь, как последнюю.

Он никогда не спрашивал. Ни разу за всё наше время вместе. Мы говорили о том, что я видела и что он слышал. О жизни, и мечтах, и надеждах на то, чем он мог бы однажды стать. Но он никогда не спрашивал, что я. Он знал лишь, что я его друг, и в этом, надеялась я, могло быть достаточно. Но я чувствовала это в нём. Зреющее недовольство. Растущий шип.

Вопрос, на который однажды скоро придётся ответить.

Мы с товарищами были заняты — недостатка в грешниках в те ночи не было. Не было недостатка и в родичах крови. Многие птенцы и медиа удирали на восток пред наступлением Фабьена, ища приюта у груди Сан-Ива. И на них мои товарищи обрушивались, ненасытные, праведные, выпивая их, точно вино на нескончаемой красной свадьбе. Гниль на плоти Алекс почти исчезла, разложение её ума совсем исцелилось её святыми хищениями. Она глядела на меня теперь с жалостью, на крадущуюся с поднятым воротником и лицом, обмотанным шарфами, и думаю, это она убедила Вулфрика вывести меня в ту ночь.

Я пробудилась рано, надеясь урвать немного времени для себя после того, как мои кровавые обязанности будут исполнены. Прошли недели с тех пор, как я выходила с Лораном, и он казался встревоженным в последнее время. Но, поднявшись из гроба, я нашла на нём подарок, сшитый точно для меня; роскошное багряное платье из крепжоржета и кружева. И, пока мои изумлённые глаза блуждали по лифу, мои холодные руки по ткани, я нашла под ним маску.

Она была фарфоровой. Бледной, как моя кожа, прохладной под кончиками пальцев. Глаза обведены чёрным, губы выкрашены красным, и мушка наколота на щеке. Я была не так давно мертва, чтобы не помнить, как когда-то выглядела, и, хоть никакое зеркало не отбросило бы теперь моего отражения, я всё же знала, что гляжу на себя. Или по меньшей мере на одну её версию.

Лицо женщины, которой мне никогда не быть.

— Тебе нравится?

Я обернулась на голос и нашла Вулфрика в дверях моей комнаты. Он был наряжён для ночи в обществе знати — сногсшибательный чёрный сюртук, рубаха из белого шёлка, рубин на шейном платке. Я снова глянула на платье, гладкое и красное, как сердечная кровь.

— Мой любимый цвет.

Он улыбнулся, клыки блеснули — похоже, он был в одном из своих добрых настроений нынче. И, потянувшись в карман, он поднёс к лицу домино из тёмной кожи. Маска была дьявольского мотива, маленькие рожки и кроваво-красные линзы, скрывавшие смоль его глаз.

— Поспеши одеться, chérie. Мы опоздаем.

— …Опоздаем куда, Мастер?

— Дают великий бал — собрать средства на войну на западе. Все светила Сан-Ива будут там в сборе. Я подумал, мы могли бы посетить его. Как famille.

Он оставил меня тогда. И хотя это было крайне странно, мой мастер вечно был чудаком, и это не было страннейшим из того, что он делал. Я быстро оделась, любуясь, как сидит платье; как оно подчёркивало всё, что у меня было, и скрывало то, чего не было. И, натянув перчатки, с маской в руке, я отправилась на поиски остальных.

Я нашла их в библиотеке, собравшихся под полками, ломившимися от древних томов. Я увидела, что Персиваль наряжён, как Вулфрик, — почти безупречная копия наряда нашего мастера, включая его собственную маленькую рогатую маску. Стоя рядом друг с другом, они казались отцом и сыном, что, полагаю, и было замыслом. Но, если мой мастер и его крохотный послушник были отражениями друг друга, то Алекс была днём при их ночи.

Она была облачена в шедевр до пола из молочно-белого шёлка. Лиф с осиной талией и юбки, мантия из лисьего меха и ожерелье из рубинов, точно брызги свежей крови на её груди. Она была тяжелокоста, широка, но платье было скроено, чтобы смягчить её углы, скрыть следы гнили, ещё таившиеся в её коже. Клубнично-русые кудри её были уложены безупречно, лицо скрыто за луновидной вольто, и, если не прекрасна, она была по меньшей мере…

— Ты выглядишь чудесно, — сказала я ей.

— Merci, сестрёнка, — она присела в реверансе. — Ты тоже рисуешь славный портрет.

Я повязала маску вокруг своего изувеченного лица, обмотав пышный шёлковый шарф вокруг горла.

— Тоньше теперь, сдаётся мне.

— Теперь. — Алекс глянула на нашего мастера. — Может, и навсегда, Бог даст.

— Идём, — сказал Вулфрик. — Сан-Ив ждёт.

Мы отправились, и члены моей странной маленькой famille, казалось, были в приподнятом духе. Персиваль шутил, кланяясь низко и расстилая свой плащ по сугробам, чтобы нам с Алекс не мочить туфли. Вулфрик шагал, как король, под руку с Алекс. Свободной рукой она держала мою, и, хоть прикосновение её было льдом, всё же я ощутила искру тепла в моей мёртвой груди, пока мы шли по благородному кварталу. Словно нам было суждено быть вместе, и так будет всегда. Но то тепло умерло, когда мы свернули на Rue de la Montagne и я увидела пункт нашего назначения.

Château Durand.

Это имело смысл, разумеется; что отец Лорана, барон Дюран, будет возглавлять усилия по сбору военных средств среди знати. Но всё же холод разлился по моим венам, пока мы шли через величавые ворота, мимо которых я так часто прокрадывалась, Вулфрик одаривал вежливыми кивками домашних жандармов. Я слышала струнный квартет, пока мы ступали по укрытой снегом дорожке к дому поместья, глаза мои метнулись к тому знакомому балкону вверху. Но шторы его опочивальни были задёрнуты. Моего Лорана нигде не видно.

Барон и его жена встречали гостей у двери, облачённые в парные наряды дюрановского багреца, расшитые башенными щитами. Лица их были скрыты парными золотыми домино, но, когда барон обернулся к моему мастеру, я увидела удивление в его глазах.

— Bonsoir, мсье…?

— Буше. — Вулфрик улыбнулся, тёпло, как очаг таверны в дождливую ночь. — Удовольствие наконец свести с вами знакомство, добрый барон. Да благословит и хранит вас Бог.

— Ах, конечно, таинственный мсье Буше, — улыбнулась баронесса. — Покровитель нашей Приории, я так надеялась, что вы придёте. Аббатиса Ремийо высоко отзывается о вашем благочестии.

— И о моём кошельке, уверен. — Вулфрик усмехнулся вместе с нашей хозяйкой, целуя протянутую ею руку. — Баронесса Дюран, это моя жена Алекс, мой сын Персиваль, моя дочь Селин.

— О, разве они не прелесть.

— Merci, мадам. — Вулфрик поклонился, рука к сердцу. — Мы смиренно поблагодарили бы вас и вашего супруга, если бы вы пригласили нас в свой прекрасный дом.

Я уловила интонацию в словах моего мастера, мягкую поволоку, что нашла на лицо барона, когда краденые дары бесчисленных жертв Вулфрика возымели власть. Не впервые я ощутила зависть, что такая сила была его, и зависть та лишь разгорелась, когда я глянула на Алекс, едва ли след руки смерти оставался на её коже. Такие блага могли однажды стать и моими. Но доныне Вулфрик не давал и намёка, когда мне может быть предложено причастие и я встану рядом со своими собратьями как Лиат Эсана.

— Но конечно, — поклонился барон Дюран. — Все вы, прошу, входите и будьте желанны.

Мой мастер улыбнулся. И вот так просто мы вошли внутрь. Ты можешь счесть это странным — что в ночи после того, как Вечный Король взял Веллену, разорил Люсию, спалил Сан-Антуан дотла, четверо вампиров могли получить доступ в такой дом. Но долго лорды Элидэна правили беспрепятственно, и удобно усевшимися на своих тронах стали эти смертные. Даже в те годы казалось невозможным, что Золотое Воинство Александра III и Угодники-среброносцы Сан-Мишона не смогут остановить поступь Мёртвых. Хоть и отлучённый ныне, мой собственный брат сразил великого Толиева на Багряной поляне; крестовый поход Дивоков за Оссвей разбился о клинок Чёрного Льва. Несомненно, лишь вопрос времени, когда Железносерды вкусят поражение. И потому богатые делали то, что богатые всегда делают в такие времена; поднимали подати, слали бедняков на стены и закатывали бал.

Но какой бал. Это было… поразительно, Диор. Двери в великую бальную залу растворились пред нами, прилив ощущений зазвенел по моей коже. Сотни тел, весь цвет города в сборе. Женщины носили платья из роскошного бархата и пышного атласа, мужчины — военные мундиры с почестями, сверкавшими на груди. Музыка плыла над танцполом, полным тёплых тел, морем масок. Бледный фарфор и папье-маше, кожа и кружево, тысяча скрытых лиц, и моё скрыто среди них. Никто не глянул на меня дважды — просто ещё один самоцвет в ломящемся сундуке сокровищ. И, подняв взгляд на Вулфрика, я сжала его руку.

— Merci, Мастер.

— За что, chérie?

— Я могу быть свободна здесь. — Я обвела рукой вокруг нас, тот океан тел и масок. — Пусть и на одну ночь. Впервые с тех пор, как я пала во тьму, я чувствую себя почти… обычной.

— Я привёл тебя сюда не затем, чтобы скрыть твою природу, Селин Кастия.

Вулфрик кивнул тогда на балкон, рубиновые губы изогнулись.

— Я привёл тебя сюда, чтобы её принять.

Я проследила его взгляд и наконец нашла мертвенно-бледных красавцев, на которых он глядел. Их было четверо, мешавшихся среди гуляк на антресоли, каждый изысканно одет и безупречно причёсан. Темнокожий зюдхеймец в золотом сюртуке, ещё один мсье, что мог быть тальгостской крови, — чёрные кудри, и голубые глаза, и алый ансамбль. Тонкокостная оссийка в небесно-голубом бархате и элидэнская красавица, замыкавшая группу; светлые волосы и алебастровая кожа, в поразительном платье из прозрачного чёрного атласа. Клыки их были скрыты за вольто, но заметить их было довольно легко — они скользили среди светил Сан-Ива, точно акулы среди барахтающихся малышей.

Алекс зарычала за своей маской, маленький Персиваль усмехнулся.

— Два Дивока, Честейн и Илон входят в бальную залу…

Я глянула на него искоса.

— Я думала, родичи крови одной линии не смешиваются с другими.

— Они любовники, — сказал Вулфрик. — Связаны кровью в адское ménage à quatre. Они прибыли семь ночей назад из Мадейсы. Они уже убили дюжину невинных и поработили волю хозяина дома Готье, у которого они нынче гости.

Вулфрик кивнул на элидэнскую девицу.

— Илон — твоя, Селин.

Я глянула на него вверх, мёртвое сердце затрепетало, когда я наконец уловила его смысл. Причину, по которой он привёл меня сюда. После лет ожидания, гадания…

— С Первым Причастием.

Клыки остры на моём языке, я смотрела на вампиршу вверху. Пепельно-русая. Багряные губы. Изгибы, какими я никогда не буду обладать. Хоть она и была прекрасна, скользя сквозь гуляк, точно дым, я знала, что она — порча на невинных. Убийца в полночном шёлке. Но, даруя ей смерть, я знала, что обеспечу ей вечную жизнь, сохранив её душу в безопасности в моей бессмертной оболочке. Я пылала этой мыслью, наполнена пламенем Бога, непоколебимым убеждением, что это святой акт. Но где-то в бессветных углах моего ума я также сознавала, как причастие исцелило Алекс, сделало её такой, какой она была до смерти. И, поднеся руку к гладкому, как шёлк, фарфору, что покрывал моё изувеченное лицо, я выдохнула.

— Merci, Мастер.

— Людная часовня, — сказал Персиваль. — В которой помолиться.

— Мы не разыгрываем тут спектакля. Эти четверо хитрее нашей былой добычи. Хоть они и поработили мсье Готье, обитают они не в его поместье, и фамильяры Честейна, — тут он кивнул на зюдхеймского вампира, смеявшегося среди ватаги лощёных мадемуазелей, — держат меня на расстоянии. Когда празднество окончится, мы выследим их до их гнезда и возьмём их в постелях. Честейна — Персивалю, Дивоков — Алекс и мне. Шёпот — младший. Слабейший. — Он глянул на меня, лёгкая улыбка на губах. — Маленькие укусы для начала, chérie. Это… если ты чувствуешь, что и впрямь готова присоединиться к нам?

Я смотрела на ту, что станет моей жертвой. Учения Иллии звенели в моём черепе, хор небес в моих ушах, дыша сквозь то, что осталось от моих губ.

— Я готова, Мастер.

— Да будет так. Сомневаюсь, что наша добыча будет столь глупа, чтобы охотиться здесь нынче, но, коли они так поступят, не вмешивайся. Если мы оступимся здесь, на полном виду у городских светил, жизнь, что мы построили, рухнет стремительно вокруг нас.

Алекс хрустнула костяшками в своих шёлковых перчатках.

— Véris.

Вулфрик поцеловал тогда её руку.

— Ступай мягко, моя лиат. И с Господом.

Алекс улыбнулась, скользнув прочь сквозь толпу, Персиваль в её кильватере. Я поправила маску, намереваясь последовать, когда голос Вулфрика остановил меня на полушаге.

— Селин.

Я глянула на него, дьявольское лицо, ангельская улыбка, его нежная рука на моём плече.

— Нет места греху в сердце, наполненном огнём Бога. Он смотрит.

Я кивнула, челюсть стиснута.

— Грядёт Суд.

Я пробралась сквозь гуляк, достаточно мала, чтобы двигаться без ряби. Я избегала глаз голодных сеньоров, отговорившись от внимания одного юного кавалера пробормотанными извинениями. Я вилась вверх по одной из величавых лестниц, когда тальгостский родич крови прошёл мимо по пути к танцполу, прекрасная девица под руку с ним. Он глянул в мою сторону, но я не подала виду, скользнув меж гуляк, точно нож. Достигнув антресоли, я подняла кубок вина с проносимого мимо подноса, опершись на мраморный поручень. Лицо моё было обращено к танцполу внизу, словно я была зачарована тем морем тел. Но уголком глаза я вечно наблюдала за ней; этим Шёпотом, этой грешницей, этой вампиршей, что станет моей первой.

Она не выглядела старой, и мой мастер сказал, что она юна в крови. Но она стояла в кругу куда более старых особ, и я видела, что она держит их всех зачарованными. Снова я подумала об Алекс, переделанной, и, прижав руку к шарфу на горле, спросила себя, каково это — быть прекрасной. Когда её представили улыбающемуся сеньору, я уловила её имя — Викторина — и задумалась, кем она была до того, как умерла. Это была воля Бога, и его огонь всё ещё наполнял меня; я ведь спасала её душу. Но часть меня гадала: была ли эта Викторина зла при жизни? Заслуживала ли она и впрямь конца, что я ей принесу?

И тогда я увидела, с кем она говорит.

Он был наряжён в красное своего дома, светлые волосы перевязаны чёрной лентой, незрячие глаза скрыты за очками из лазурного стекла. Когда вампирша склонилась и шепнула, Лоран рассмеялся и коснулся её руки, полный новообретённой искушённости, что внушили наши совместные ночи. Похоже, его отец видел то же; мой певчий птенец больше не заперт в своей клетке. Помимо сбора средств на войну, я поняла, этот приём был задуман, чтобы представить будущего барона Сан-Ива обществу, его мать любезно болтала теперь с одетой в шёлк убийцей, что положила один холодный коготь на руку моего милого Лорана.

И тот святой огонь во мне был поглощён яростью.

— Такая прекрасная музыка, — вздохнула Викторина. — Я бы с радостью потанцевала.

Улыбка Лорана была печальна. — Боюсь, я был бы скверным партнёром, мадемуазель.

— Однако мой сын — превосходный музыкант, — улыбнулась баронесса.

Лоран застонал.

— Мама, прошу…

— О, правда? — Викторина заглянула глубоко в его глаза. — Сыграете для меня?

— Моё фортепиано наверху, мадемуазель, я…

Желудок мой перевернулся, когда она надавила на его руку своим прикосновением, на его волю — своей кровью, глядя на баронессу и хлопая длинными, чёрными, как сажа, ресницами:

— Прошу?

— Ступай же, Лоран, — улыбнулась его мать, декольте её зарделось под взглядом вампирши. — Сыграй для мадемуазель Викторины. Твоё — дар от Бога; им должно делиться.

Я огляделась тогда, ища моих товарищей. Я не видела ни моего мастера, ни Персиваля, но углядела Алекс на танцполе, кравшуюся легко по пятам своей мишени. Вулфрик предостерёг нас не разыгрывать тут спектакля, что мы должны последовать за нашими мишенями до их гнезда. Но если я не сделаю ничего, если эта Викторина…

Я обернулась к знати и обнаружила, что Лоран уже ушёл, пальцы мои стиснули балюстраду так туго, что мрамор треснул. Я углядела светлые волосы, красный шёлк, исчезавшие вверх по лестнице. И, не думая, я пустилась в погоню, не скользя, но пронзая толпу теперь. Я потеряла их из виду, слишком мала, чтобы видеть поверх давки, искушаемая пробить себе путь силой. Но из толчеи всплыло знакомое лицо, тёмные глаза плясали за дьявольской личиной.

— Селин, — сказал он, схватив меня за руку.

— Персиваль…

— Алекс и мои мишени поймали себе пару агнцев, — шепнул он. — Они уводят их кувыркаться, мы последуем. Найди мастера и скажи ему, что мы…

— Oui, я скажу ему.

— Селин…

— Я скажу ему! — выплюнула я, выдернув руку. — Иди, пока их не потерял!

Сквозь толпу я плыла дальше, добравшись до двери лестницы лишь затем, чтобы найти её запертой. Взломать её — привлечь внимание, и, бранясь теперь, я выискивала другой путь наверх. Тела повсюду вокруг меня, тёплые и приторные, музыка вдруг слишком громка, смех слишком пронзителен, слишком много людей, слишком много. Я наконец нашла другую лестницу, метнувшись вверх, каблуки звенели по доскам. Но я не знала нутра особняка, обнаружив, что заплутала в длинном коридоре в совершенно, как казалось, не том крыле. И поверх ропота гуляк внизу я услышала это тогда, как слышала сотню ночей прежде, кровавые слёзы на моём поднятом лице, далёкое и мучительно прекрасное.

Фортепиано Лорана.

Сквозь окно я вылетела, поползла по крыше. Голос моего мастера звенел в моей голове — что мы должны быть осторожны, что Бог смотрит. Но громче звенела мысль, что Лоран в опасности, та чудовищница в его комнате, и больше всего — что он играет не для меня, а для неё. Это кажется мелочью, я знаю. Но я не понимала тогда того, что понимаю теперь. И, хоть и несколько лет мертва, по правде, я была всё ещё немногим больше, чем ребёнок в сердце.

— Это не кажется мелочью, Селин.

Я подняла взгляд, когда Диор заговорила, бледно-голубые глаза сияли.

— Это кажется человечным.

И за её спиной, разбухая в отражении и прижимаясь к стеклу иллюминатора…

«Это и был твой провал», — прошептал Вулфрик.

— Я ползла дальше, — сказала я ей, не обращая на него внимания. — По крыше поместья. Пошёл снег, крохотные кристаллы плясали под нотами песни Лорана. Но музыка вдруг смолкла, и ужас, наполнивший ту тишину, был валуном в моём животе. Те последние несколько футов были тысячей миль, я наконец спустилась на балкон и заглянула в щель занавеса.

Они сидели за его фортепиано, пальцы Лорана замерли на клавишах. Но руки Викторины были заняты, одна запуталась в его золотых волосах, другая глубоко погружена в его бриджи, а рот её был у его горла, шейный платок и воротник распущены. Голова Лорана была запрокинута, пока она пила его, стон, срывавшийся с его обескровленных губ, — ржавый кинжал в моё сердце. И при этом зрелище все следы Божьего огня во мне угасли, оставив меня лишь с пламенем ненависти. И, поглощённая им всецело, я вышибла двери.

Доски раскололись, стекло треснуло, занавеси сорваны. Вампирша ахнула, оторвав рот от проколотого горла Лорана, но у меня не было времени смаковать тот смертельный аромат.

— Кто т…

Вопрос Викторины стал вздохом, когда я метнулась к ней. Она поднялась с табурета размытым пятном, Лоран свалился на пол, обмякший и обескровленный, пока я шипела.

— Убери от него руки.

Хотела бы я сказать, что подарила ей великую смерть. Или хотя бы быструю. Но по правде, не была она ни той, ни другой. Когда мы сшиблись друг с другом, кромсая, и шипя, и бранясь, я смутно сознавала крики в ночи, тревогу, поднимавшуюся над тусклым гомоном гостей, внезапную тишину того струнного квартета. Викторина была сильнее меня, но всё моё тело пылало теперь, зрение залито красным той яростью, что она ранила его, она ранила его, и, Боже Всемогущий, я увижу её мёртвой за это. Я впечатала её в доски, достаточно сильно, чтобы расколоть ей череп. Она сорвала мою маску и углядела то, что было под ней; иней страха застудил её глаза, булькающий шёпот на окровавленных губах.

— Прошу, ос-становись…

Я скрутила её голову так, чтобы она не могла глядеть на меня, хруст её хребта зазвенел в комнате, когда я вонзила зубы в её шею. И я пила тогда, глотая всё, чем она была и когда-либо будет, содрогаясь от мысли, что кровь в ней была его.

Последняя Лиат умолкла, на холодный и безмолвный век. Маркиз наблюдал, как она подняла одну тонкую руку, проведя ею нежно по изгибу своих безупречных губ.

— Мы могли бы… Я не могла бы по-настоящему найти слов для этого, историк. Описывать причастие тому, кто не вкушал его, всё равно что… пытаться описать хор за гимном глухому, что никогда не бывал в церкви. Трепет его. Свирепую и страшную радость его. Чувствовать дыхание Бога на затылке. Знать поцелуй небес на нахмуренном челе. Спасать, разрушая. Искупать, обрекая. — Селин покачала головой. — Я стояла в святых домах, я видела красную длань Бога за работой на этой земле, но говорю тебе ныне и истинно: я никогда не чувствовала себя столь близкой ко Всевышнему, как в тот миг.

Моё первое причастие.

Она боролась под конец. Ту последнюю секунду. И затем Викторина Илон исчезла, поглощённая всецело, заключённая во мне, кровь, и разум, и душа. Огонь хлынул сквозь меня, испепеляя и крестя, очищая и искупая, и, хоть я была без чувств, там, на коленях, в её руинах, я всё же говорила; единственные слова, что знала истинными в то время.

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Стон сотряс меня тогда, вырвав из святого блаженства. Лоран лежал на животе, задыхающийся и обескровленный. Я бросилась к нему, уложила его голову на свои колени, прижав руку к его горлу. Но, хоть она и пила опасно глубоко, Викторина не выпила Лорана до смерти. Хрупкий и бледный, мой певчий птенец стиснул мою руку, прошептав:

— Селин. Т-ты с-спасла меня.

— Всегда, — прошептала я. — Ты не одинок, Лоран Дюран.

Он улыбнулся мне снизу вверх, там, в моих руках, заставив моё мёртвое сердце петь. Но больше той улыбки огонь причастия наполнял меня теперь, огонь веры вдобавок. Всё моё существо горело им; медвяный прилив, столь блаженный, что я едва не была сломлена. Это была цель. Это была сила. Это было спасение, как и обещала Иллия все те столетия назад. Но громче теперь я услышала его снова — гам тревоги, кричащих гостей и бегущих сапог. Я поняла, что это не жандармы спешат вверх к опочивальне Лорана, но наружу, в укрытый снегом двор, запах горящих факелов поднимался над криками на ветру.

— Вампир!

— Мёртвые, ей-богу! Мёртвые среди нас!

Мои товарищи, поняла я. Ma famille. Крик пронзил ночь, мучительный и полный ужаса, и я знала, что что-то страшно не так. Лоран смотрел на меня снизу вверх, незрячий, но безошибочный, запах его крови молотил по моим вискам.

— Я не скажу им, — выдохнул он. — Ты с-спасла меня. Я…

Он знал, поняла я. Что я. Быть может, он всегда знал. И, хоть первой моей мыслью было спросить его — отчего, рука прижата к сердцу, — он сказал мне всё четырьмя маленькими словами.

— Я люблю тебя, Селин.

Будь у меня дыхание, оно подвело бы меня. Будь у меня биение сердца, оно бы сбилось. Будь я всё ещё смертной девушкой, маленькой, и хрупкой, и полной надежды, я бы тогда растаяла.

Но я не была ею.

— Я должна идти, Лоран. Мне жаль.

— Прежде чем уйдёшь… — Он попытался подняться, сердце колотилось. — Я никогда не спрашивал. Не с той первой ночи. Но каждую ночь с тех пор я мечтал об этом. Если меж нами больше нет тайн…

Он сглотнул тогда, незрячие глаза глядели на меня снизу вверх.

— Могу я… увидеть тебя?

Он поднял руку. Окровавленную и дрожащую. Крики нарастали, и я слышала людей на лестнице теперь, идущих проверить, здоров ли молодой господин. Выражение его лица — того прекрасного лица — было так полно надежды и любви, что я не могла сказать ему нет. Но я знала, что никакая любовь на земле не уцелеет, если я дам ему увидеть, чем я была на самом деле. И потому я потянулась к своей упавшей маске и повязала её вокруг лица. Сдерживая кровавые слёзы, пока шептала:

— Будь скор.

Он был нежен, как агнцы. Мягче дыхания младенца. Скользкие от крови кончики пальцев искали по фарфору, что по правде был не прохладнее и не твёрже моей бессмертной плоти под ним. Прикосновение его блуждало по моим вискам, моим щекам, моим губам, и вся я трепетала, миг такой близости, какой я никогда не знала.

— Ты холодна, но…

Он покачал головой, изумление вскипало в тех пустых глазах.

— Ты прекрасна.

Он двигался словно в замедленной съёмке, и казалось, весь мир вокруг нас замер. Поднявшись с моих колен, придвинувшись близко, окутав меня благоуханием своей крови. И, прижав мягкие губы к моей маске, он поцеловал меня. Целомудренно. Кратко. Но в тот миг я обменяла бы весь остаток моей вечности, чтобы он длился хоть на один вздох дольше.

— Я должна идти. Но я вернусь, обещаю.

— Я люблю тебя, — вздохнул Лоран снова. — И я…

Звук оборвал меня тогда; сдавленное, придушенное всхлипывание. И, глянув через трюм «Искательницы Рассвета», я увидела Диор, налитые кровью глаза прикованы ко мне. Она плакала, поняли мы. Рыдала, по правде говоря. Щёки насквозь мокры, и доски под ней промочены. Она стиснула челюсть, отмахиваясь от меня, пока шептала: «Прости, я…»

Грааль тогда покачала головой, втянув один дрожащий вдох.

— Это так прекрасно. И так печально.

Она шмыгнула носом, утерев глаза рукавом.

— Т-ты сказала ему, что тоже его любишь?

Мы нахмурились при этом. Глядя вниз на наши пустые руки.

«Скажи ей, что ты сделала, лгунья».

— Я сказала ему, что я…

Песнь корабельных колоколов разбилась в нашей тьме, оборвав меня прежде, чем я успела закончить, — хотя по правде я не имела понятия, что собиралась сказать. Мы глянули в небо, услышали бегущие ноги по палубам, колокола звонили яростнее теперь.

— Тревога! — раздался крик. — Все наверх, ТРЕВОГА!

— Дерьмо, — прошипела Диор.

Мы поднялись на ноги, глаза прикованы, когда помогли Диор встать на её.

— Гости.