Мы не говорили почти полгода после того.

Вулфрик был существом вечно меняющегося настроения, как я и сказала. Когда он был в добром расположении, казалось, луны выходили из-за туч. Но участь даже хуже, чем его гнев на тебе, — это попросту быть обойдённой вниманием, и так он со мной и поступил, едва ли не шесть месяцев после того, как я помянула его связь с моей мамой. Вместо этого мой мастер расточал внимание прочим своим слугам, а меня оставлял на холоде. Не обижал. Не бранил. Просто не замечал.

По правде, это вполне устраивало прочих моих собратьев-послушников. Большая тупая Алекс никогда не была жестока ко мне как таковая, но и обществом моим тогда не особо была пленена. Она звала меня Уродиной — главным образом потому, что не могла запомнить моё имя, подозреваю, — и обращалась со мной не столько как с товаркой, сколько как с забавным, хоть и непривлекательным, домашним зверьком.

Она была странным созданием, спору нет. Кровь Алекс была Дивок, и она была пугающе сильна, как любой птенец её рода. Но разложение повредило её мозг прежде, чем она Стала, и разум её был немногим больше детского. Я спросила Вулфрика, отчего он взял на службу столь увечное создание, и он ответил мне, что Бог любит всех своих детей, что Алекс заслуживает шанса на спасение. Я восхищалась им за это. Но задним числом думаю, что не милосердие двигало моим мастером, когда он привёл Алекс в Веру. Правда в том, что Вулфрик имел склонность окружать себя уродливыми вещами, чтобы по контрасту казаться менее уродливым самому.

Персиваль был рыбой совсем иной породы. Хитёр и остёр, как ножи. Он был младше меня, когда Стал. Шесть лет прожил и всего два десятка Мёртв. Я думала, мы могли бы найти общую почву в этом — моё тело, застрявшее у самого порога женственности. Но Персиваль обращался со мной как с втершейся чужачкой, соперницей за привязанность Вулфрика. Он звал меня Крысоловкой, насмехаясь над моим отказом пировать смертными, когда я только прибыла. И хотя я теперь приняла мысль быть тем, чем создал меня Бог, нырнув лицом вперёд в красную реку убийц, насильников и воров Сан-Ива, всё же он не давал мне забыть. Пища, как мышь, когда я проходила мимо, и оставляя дохлых паразитов в моём гробу как подарки.

— В гробу?

Историк поднял взгляд от своего тома, вскинув бровь.

— Ты спала в гробу? С какой стати?

Последняя Лиат пожала плечами, проведя одним ногтем по скользкому от масла камню.

— Напоминание от Вулфрика. Он отвёл нам роль праведных. Рыщущих по улицам Сан-Ива, охотящихся на злых, нечестивых, жестоких и порочных. Было бы легко влюбиться во власть, какой мы владели, и в ужас, что внушали, мня себя избранными Бога. Но заползая в те грубые сосновые ящики каждый рассвет — ни подушек, ни удобств, — мы оставались без иллюзий насчёт того, что мы есть. Не благословенные, но проклятые.

И всё же, хоть мы с Персивалем и делили мало родства, я начинала прозревать, что во всём этом есть нечто большее — за пределами убийства злодеев, Божьего возмездия в нас. Те истёртые странствиями скитальцы, с какими якшался Вулфрик. То, как он обыскивал ночное небо, словно оно хранило некую сокрытую тайну. Персиваль ронял крошки, давая мне понять, что знает больше меня; о некой великой войне меж вампирами в давнем прошлом, о неком священном долге, частью которого мы все были. Но лишь когда мой мастер собрал нас в своей великой библиотеке одним глубокозимним вечером, я по-настоящему поняла размах этого. Ужас и радость этого. Ибо именно в тот вечер он открыл истинную цель Эсана, переданную от Иллии нам. Обещание в тех словах, что я так часто слышала от него, но никогда не слышала объяснёнными.

Грядёт Суд.

— Великий удар нанесён западу, — сказал он нам. — Великое зло отправлено обитать с Падшими в аду. Но выводок Толиева рассеялся в кильватере его падения, и трое прибились здесь, в Городе Копий. Приведены к спасению Божьим собственным провидением.

— Трое Дивоков. — Маленький Персиваль улыбнулся тогда, рот полон бритв. — Почти что на всех хватит.

Алекс ухмыльнулась, Мёртвые глаза вспыхнули.

— Пить, Мастер?

— Да, — сказал он, пригладив ей волосы. — Ты будешь пить. Награда за верную службу.

Она провела рукой по своей заплесневелой коже.

— Алекс станет лучше?

Вулфрик кивнул, но лицо его осталось суровым.

— Они кажутся юны в крови, моя лиат. Не надейся на многое. Но да, коли не целой, то по меньшей мере станешь лучше.

Я нахмурилась при этом, не вполне понимая его смысл. Но Алекс обернулась ко мне, безудержная радость в её глазах.

— Уродина тоже? Станет лучше? Станет хорошенькой?

— Нет.

Вулфрик пригвоздил меня глазами, холодными, как зима.

— Селин ещё многому предстоит научиться.

Я склонилась пред его волей, взор опущен. Я играла роль почтительной слуги, как делала месяцами, надеясь вернуть его милость, узнать больше обо всём этом — что я и как душа моя может быть спасена. Но более всего я избегала перечить Вулфрику из страха, что он войдёт в мой разум, проникнет за мои поверхностные мысли. Ибо, хоть я и следовала его учениям, и повторяла его молитвы, и звала его Мастером, правда была в том, что я перечила ему месяцами.

Мы не их рода.

Я не намеревалась, клянусь. Моё намерение повиноваться мастеру было чисто. Но, возвращаясь от убийства пары торговцев плотью с Персивалем и Алекс одним вечером, я услышала её, плывущую над городским окоёмом, точно благоухание, — ту музыку снова, впивавшуюся, точно сладчайший крючок, в мою плоть. Я отпросилась от общества моих товарищей и пошла на звук, хоть ноги мои уже знали путь. Железо к звёздному камню. Судьба к судьбе. И в снегу под его балконом я снова стояла и слушала, как играет Лоран Дюран.

Я хотела бы описать это тебе. Но по правде у меня нет ни слов, ни сердца для этого. Он играл в основном гимны, и музыка его была дверью из окровавленных ночей, в которых я обитала, обратно в эпоху невинности. Я омывалась в ней дочиста, унесённая за пределы всякой земной заботы, всякого чудовищного долга. Музыка Лорана была доказательством, что даже в мире, тёмном, как наш, красота всё же сияет ярче. Чудесное случалось каждый день. Бог не отвратил от меня лица.

С той ночи я тайком выбиралась дважды в неделю слушать, как он упражняется. Стоя под его окном, щёки помазаны кровавыми слезами. Иные ночи я ждала, пока он закончит, и он выходил на свой балкон, незрячие глаза подняты к небесам, что он славил. Но в большинство ночей сердце моё просто не выдерживало, и я бежала, точно вор, прежде чем мне приходилось взглянуть на него.

Это было глупо, и я это знала.

Более того, я знала, какой риск беру, ослушиваясь моего мастера. И потому я держала свои визиты в тайне, все мысли о них сокрыты, послушно следуя за Вулфриком, когда он выступал теперь в ночь, Персиваль и Алекс подле него. Первый был наряжён в свой сюртук и щегольство, как всегда, но Алекс оставила своё монашеское облачение, одетая в кожи и плащ с капюшоном, чтобы скрыть свою испятнанную гнилью кожу. Я не ведала, что грядёт, лишь то, что мои собратья-послушники были близки к эйфории, Алекс трепала мне волосы, как щенку, Персиваль даже снизошёл до улыбки мне.

Дивоки были на охоте, когда мы прибыли к их логову — складу, некогда служившему для скота, ныне холодному и пустому. Двое порабощённых оссийских громил стояли на страже снаружи дверей, привалившись в тенях упаковочных ящиков и трубочного дыма.

— Вы не видели мою маму?

Двое подняли взгляд, когда Персиваль приблизился, голос густ от слёз.

— Прошу, мсье, я потерял маму…

Громила побольше нахмурился, рыкнув «мальчишке» убираться. Но второй — грубее, более жестокий с виду господин — велел товарищу успокоиться и приблизился к потерянному беспризорнику с улыбкой:

— Госпожа любит маленьких, может, она…

Дальше он не продвинулся, шея сломана начисто в маленьких руках Персиваля. Алекс выскользнула из теней, поднявшись за спиной второго громилы и переломив ему хребет, прежде чем он успел вскрикнуть. Бескровные смерти, видишь ли, — никакого убийства по ветру, что насторожило бы Неистовых. И, с кивком Вулфрика, мы втащили тела внутрь и устроились ждать.

Недолго.

Я учуяла их прежде, чем услышала, скорчившись на стропилах вверху. Алекс была рядом со мной, раскачиваясь взад-вперёд в хватке некоего тихого ликования, какого я ещё не понимала. Персиваль укрылся в темноте над дверями, Вулфрик подле него; чудовище из какой-то сказки, ожившее, голос звенел в чертогах наших умов.

«Бейте быстро. Никакой жестокости. Всегда помните, что причастие — священный акт. Мы избавляем эти души от погибели этой ночью. Они не должны страдать сквозь спасение».

Глаза его впились тогда в мои, его мысли в моих.

«Смотри и учись, Petit Monstre».

Взор его упал на дверной проём склада, когда тот скрипнул, отворяясь. Три фигуры вошли, пропитанные смрадом дешёвой плоти и ещё более дешёвых духов. Они пировали пьяными, я могла сказать это в мгновение — опьянение в крови их жертв передалось тем, кто её украл, и все трое спотыкались.

Тощий повеса с закрученными усами, тронутыми сединой. Низкая женщина, веснушчатая кожа и голубые глаза, смех её остёр, как разбитая бутылка. Дюжая туша мяса, вооружённая тяжёлым длинным клинком, густая борода ещё в пятнах крови. Этот последний споткнулся и едва не упал, следуя за товарищами внутрь, ворча, пока озирал склад.

— Реми? Я велел тебе стоять на страже, если вы с Маком снова притащили сюда шлюх…

— Реми занят.

Троица крутнулась, когда Вулфрик спрыгнул сверху, встав теперь меж ними и дверным проёмом. Туша мяса выхватил клинок, повеса — тесак из дублета.

— Какого хрена ты такое? — рыкнул Туша.

— Мы избавление. Для тебя и всего нашего проклятого рода.

— …Мы?

Женщина подняла взгляд, Алекс, и Персиваль, и я слетелись на стропилах, точно во́роны на похоронах. И в тот миг Вулфрик ударил, столь быстро и безмолвно, что я едва видела его движение.

В один миг он стоял недвижно; статуя из оникса и алебастра. Но во мгновение ока он рассёк ладони ногтями, кровь его затвердела в клинки. Запах был столь силён, сила столь странна, что я могла лишь разинуть рот в изумлении, когда тело его плеснуло лужей красного и вновь сложилось прямо за спинами троицы. И тогда он заплясал меж песчинками песочных часов; размытое пятно черноты, малюющее багряные ленты в воздухе за собой.

Ноги женщины покинули её тело — рассечены начисто в коленях. Падая, она выглядела озадаченной; атака столь стремительна, что мозг её ещё не зарегистрировал боль. Но, ударившись о доски, она закричала, кровь фонтанировала из обрубков бёдер. Алекс камнем рухнула в свалку, и Персиваль нырнул тоже; приземлившись поверх окровавленной женщины, точно стервятник на падаль.

Алекс ударила Тушу сзади, кости хрустнули, рёбра сломались. С рёвом большой Дивок пошатнулся, махнув своим длинным клинком. Точно танцор на багряной сцене, Вулфрик ударил, снеся Туше мечевую руку в локте. Сталь зазвенела ярко, когда длинный клинок упал на пол, в паре с ещё одним ужасным рёвом боли. Молотя руками, Туша был повержен на окровавленные доски Алекс. Глянув вниз, я увидела Персиваля, сидевшего теперь поверх женщины, палец к её губам, пока он Давил силой своей крови.

— Тише, матушка. Не бойся. Всё будет хорошо теперь, тиш-ш-ше.

Всё это повеса наблюдал расширяющимися глазами. Я не ведала, какое родство связывало этих троих, но верность меж проклятыми тянется лишь до предела, и никогда так далеко, как до вечности. С проклятием он метнулся к стене, проломившись сквозь кирпичи, словно те были стеклом. Но я двигалась тогда, расшевелённая к действию наконец. Летя, точно стрела, я ударила в его спину, пробив нас обоих сквозь груду упаковочных ящиков в кувырок грязи и битого дерева.

Он перекатился поверх меня, крупнее и сильнее, плащ и лицо вычернены грязью. Я вздрогнула, когда он ударил тесаком — вся страшная сила его крови в ударе. Но я была внучкой Вечного Короля, и клинок сделал немногим больше, чем смялся, точно бумага, на моей плоти. Кулак повесы встретил мою челюсть, череп зазвенел от его второго удара, третьего. Но я держалась, кромсая его лицо, его глаз выскочил, когда мой большой палец вошёл по костяшку в глазницу.

Крик его был оборван — окровавленные руки скрутили его голову столь свирепо, что я услышала, как раскололся каждый позвонок в его шее. Тело его сорвало с меня тогда, и оно повисло обмякшим в хватке Вулфрика. Мой мастер был забрызган красным, тёмные глаза горели, кровавый запах висел густо в воздухе со звуком… глотания. Глянув сквозь дыру в стене склада, я увидела Персиваля поверх женщины, впившегося, точно клещ, в её горло. Алекс тоже пила, Туша стонал, пока она давила его в смертельном объятии. Вулфрик сорвал дублет повесы, обнажив бледный торс. И не с рыком, но с молитвой он вонзил клыки в горло повесы.

Я смотрела, как Поцелуй овладевает им, пока Вулфрик пил, глаза повесы вспыхнули. Но эйфория Дивока вскоре скисла, когда он понял — как и я, — что мой мастер не останавливается. Рыча глубоко, глотая глубже, каждый красный глоток подтаскивал того грешника ближе к смерти, которую он так долго обманывал. Слишком раненый, чтобы драться, повеса мог лишь стонать, ужас вскипал в его горле. Под конец, отчаянный, он взглянул на меня, губы шевелились в безмолвной мольбе. И с последним вздохом он просто рассыпался на части.

Он недолго был мёртв — чёрный скелет и обугленная одежда вывалились из хватки Вулфрика. Я глянула на Персиваля, поднимавшегося из руин женщины, которую выпил. Алекс шатко вставала, ресницы трепетали, пепел размазан по подбородку и рукам. И как один — Вулфрик, Персиваль, Алекс — все произнесли один и тот же рефрен. Одну и ту же молитву.

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Я не ведала, что я увидела; холодный ужас омыл большую часть меня. Но в остатке моём было нечто вроде изумления. Ибо, глянув на Алекс теперь, я могла видеть, что прожилки гнили в её коже, слишком-долго-мёртвая тусклость её глаз отступили чуть-чуть. Отметина жестокой руки смерти была как-то приглушена этим…

— Причастие, — сказал мне Вулфрик, там среди пепла. — Так оно было наречено моей праматерью, Иллией. Основательницей нашей Веры. Таинство, призванное спасти эти бедные души в наших собственных бессмертных оболочках, дабы сохранить их от адского пламени, пока все не будут судимы.

Персиваль стоял теперь по правую его руку, Алекс высилась по левую. Вулфрик смахнул брызги крови со щеки, голос его потемнел и сгустился.

— Так теперь ты знаешь, Petit Monstre. Путь, которым все Эсана могут найти спасение. Карать нечестивых, быть его чудовищной рукой на этой земле; всё это наши призвания. Но это — святейшая из наших задач. Бремя и благословение разом. Ибо тяжесть спасённых велика, а ожидание Спасителя долго. Но таков долг проклятых.

Я была изумлена всем этим. Помни, я была взращена богобоязненной девочкой, и вечно я искала способ спасти мою бессмертную душу. Но, глянув снова на Алекс — её глаза чуть острее, её кожа целее, — я задумалась, не могу ли я искупить и душу, и тело разом.

И потому я склонила голову и ответила:

— Доколе не грядёт суд.

Вулфрик, казалось, был доволен этим; огнём и голодом, мерцавшими теперь в моём разуме. И без дальнейших церемоний мы оставили тот пепел там, где он пал, и вернулись в Приорию. Персиваль был в игривом настроении ночи спустя, таская меня по библиотеке на плечах в выказывание своей свежеукраденной силы. Алекс изучала серость своих ногтей, мотки гнилых вен под кожей, отметину смерти, теперь поблёкшую.

Что до меня, я молилась с новообретённым пылом после той ночи. Ныряя в Веру головой вперёд, очертя голову. Я разила грешников со святым самозабвением, каждое убийство — молитва Богу, писанная кровью. Я прочла каждое слово об Эсана в библиотеке Вулфрика сотню раз, я молилась, точно святая, Иллии каждый рассвет и закат, отдавая себя всецело её пути к искуплению. И в мои частные мгновения, одна в моём гробу, я водила медленными кончиками пальцев по жгутам липкой мышцы и кости, что были моим лицом, и я задумывалась.

Это было ночи спустя, когда я снова оказалась под его окном, кровь какого-то мёртвого убийцы на моём языке. Лицо моё было поднято вверх, снежинки прижимали нежные поцелуи к моим векам, пока я слушала, как Лоран играет, — мрачную, но сладкую Memoria Di. Гимн казался как-то уместен, и так захвачена я была его чарами, кровью рождёнными грёзами о том, чем я могла бы быть и стать, что почти не заметила, что Лоран перестал играть.

Я открыла глаза и нашла его на балконе вверху, всего в нескольких футах и целой жизни отсюда. Кожа, как сливки, и волосы, как золото, незрячие глаза к небу. Я гадала, о чём он думает. Гадала, если я украду довольно силы через причастие, не смогу ли я просто заглянуть в его голову, заговорить с ним, как мой мастер говорил со мной.

Но что бы я только могла сказать?

— Ты не убежала сегодня, — окликнул он.

Я застыла; лиса, когда гончие заводят лай. Он говорил со мной, поняла я. Он знал, что я там. Браня себя дурой, я повернулась, снег хрустнул под пяткой.

— Нет, прошу, не уходи. Тебе не нужно бояться.

Я повисла недвижно, в ужасе, большая часть меня желала бежать, но…

— Ты… ангел?

Я фыркнула в ответ, и на звук он улыбнулся. Хоть он и не видел ничего, он всё же повернул голову ко мне, ветер трепал золотые кудри у его щёк.

— Ты пахнешь, как церковь. Ладан и свечной дым. И у тебя, должно быть, есть крылья, чтобы перебираться через стены каждую ночь. Как твоё имя, мадемуазель?

Я заговорила тогда, мои первые слова к нему, медленно и невнятно:

— …Селин.

Я покачала головой.

— Я не ангел.

Он моргнул при форме моего голоса, но улыбнулся всё равно, криво и с ямочками.

— Что ж, ты не можешь быть дьяволом, мадемуазель Селин. У Падших нет слуха к гимнам, бьюсь об заклад. А ты пробираешься сюда слушать мои вот уже месяцы.

Мне следовало бежать. Повернуться и исчезнуть из его жизни навеки. Гнев Вулфрика был бы безграничен, узнай он, что я открылась этому мальчику, слепому или нет. Обет, что я произносила каждую ночь, велел мне не дорожить никакой смертной связью. И всё же я была так ошеломлена тем, что и впрямь говорю с ним, что обнаружила слова, вырывающиеся прежде, чем я могла остановиться.

— Ты играешь прекрасно. Точно Божья певчая пташка.

Улыбка его померкла тогда.

— В его золочёной клетке.

Я ничего не сказала, страшась своего голоса, ища в его незрячих глазах смысл.

— Прости меня, — фыркнул он. — Тысячи в этом городе обменялись бы со мной местами в единый удар сердца. Я благословлён, я хорошо это знаю. Свобода — малая подать за жизнь столь зачарованную.

Я нахмурилась, не понимая. Этот мальчик был сыном барона. У него были богатство и власть сверх всего, что я могла вообразить. Он мог иметь всё, что пожелает.

— Свобода?

— Родители не позволяют мне покидать пределы шато, кроме как на мессу в prièdi. — Он пожал плечами. — Мама страшится за мою безопасность, а папа — того, что простой люд может подумать о моём недуге. Я должен однажды править этим городом. Но я никогда не бродил по его улицам, ни слышал его песен иначе как издали.

Я глядела на него; его тайна распутывалась. Я думала, это странно — что этот принцик стоит на своём балконе близ полуночи и говорит так свободно с незнакомкой. Но, глядя на него теперь, цеплявшегося за те перила, точно узник за прутья своей клетки, я поняла.

Лоран Дюран был одинок.

— Хотел бы ты?

Он нахмурился на мой шёпот.

— Хотел бы чего?

— Услышать, как он поёт, вблизи?

Он снова фыркнул, смахнув кудри со лба. — Я не желал бы ничего больше. Но, если ты и впрямь не ангел и не можешь унести меня отсюда на золотых крыльях…

Он вздрогнул, незрячие глаза расширились от потрясения, отступив, когда я взобралась на стену во мгновение ока и опустилась на балкон рядом с ним. Он мог бы тогда бежать внутрь, если бы не прикосновение, что я прижала к его щеке, нежное, как падающий снег.

— Не бойся, Лоран Дюран. Я никогда не причиню тебе вреда.

— Что… что ты такое?

— Я как ты. Я одна.

Он повис недвижно, явно гадая, не позвать ли жандармов. Но, скрепив челюсть, он протянул руку, нежные руки искали, пока не коснулись моего шарфа. Он замер на миг, его вопрос невысказан, и я поняла, что он хочет увидеть меня, единственным доступным ему способом. Он коснулся тогда моих волос, кончики пальцев скользнули по моим ресницам, к моим обнажённым щекам и страшным ранам ниже. Я не чувствовала ничьей руки на себе с тех пор, как умер Филипп, и я была почти выбита из равновесия этим. Но, как ни ныла я от его прикосновения, я страшилась того, что он увидит, и потянулась вверх, удержав его.

— Возьми мою руку, Лоран. Коли не хочешь быть одинок.

Тишина повисла меж нами, и я отдала бы свою вечность, чтобы знать, о чём он думал тогда. Все мгновения, все раны, все крохотные смерти, что он выстрадал, приведшие его к этому. Но в конце концов я не ведала, о чём он думал. Лишь то, что он сделал.

— И что же он сделал, мадемуазель Кастия?

Последняя Лиат глянула тогда через реку, взор её стал тяжёл. Она искала в озарённых факелами глазах историка сарказм. Но не нашла и следа, и, мысли касаясь Жан-Франсуа мягко, как пёрышко, она ощутила лишь искреннее любопытство и намёк той озарённой свечами теплоты, что вечно обитает в сердце тайного романтика.

Единственным ответом, что она дала, была улыбка.

Жан-Франсуа улыбнулся в ответ.

— Он взял твою руку.