Леон был бледной красавицей, баюкаемой в широких каменных руках. Город был выстроен в бухте в форме полумесяца, его здания вырезаны в покатых известняковых утёсах высотой в триста футов. Широкие улицы и узкие лестницы сбегали крутыми зигзагами к океану, а на скалистом берегу был возведён могучий порт. Леон восседал, угнездившись в той каменной дуге, точно особа королевских кровей на троне, и, если город был королевой, то замок был её короной.

Он был сложен из того же светлого известняка, инкрустированного узорами из тёмного базальта, о которых упоминал Лаки. Гарнизон в двадцать тысяч солдат звал его домом. Ma famille правила здесь тринадцать поколений. К западу от Августина это был безопаснейший город империи. И я не мог стряхнуть чувство, что мы вальсируем прямиком в змеиное гнездо.

Шарлотта провела нас через двор к паре огромных дверей, её люди со всех сторон, напряжённые, как свёрнутая пружиной сталь. Стражи отдавали честь при её приближении, но не встречали её взгляда. В замке, похоже, царило оживление: яркие огни за множеством окон, знамёна, трепещущие на стенах, и эхом отдавалась от камня, ни много ни мало… музыка.

Я огляделся, встревоженный.

— В доме Львов всегда так… оживлённо?

— Едва ли, — ответила Шарлотта, отвечая на приветствия стражей. — Вам выпала удача прибыть в годовщину рождения барона Жеррара.

— Праздник его святого, — сообразил я.

— Семьдесят лет нынче вечером. А теперь идёмте. Ваш хозяин ждёт.

— Мадемуазель де Леон.

Шарлотта ощетинилась при звуке бормотания Аарона, словно ей претило напоминание о его присутствии. Она не соизволила обернуться, заговорив вместо этого через плечо.

— Что такое, пиявка?

— С прискорбием, я не воспользуюсь гостеприимством доброго барона.

Тогда Шарлотта обернулась, и ярость расколола тьму её глаза.

— Ты пойдёшь туда, куда велено. Благодари Ангела Фортуну, что я ещё не сожгла тебя…

— Повелевай чем угодно, мадемуазель. Но ни один вампир не может войти в дом без приглашения от того, кто в нём живёт. А ты была бы глупа, предложив мне его. — Мёртвые синие глаза блеснули в свете татуировок Лаки. — Ты ведь не глупа, Lionne Cendrée?

Я тихо вздохнул при словах Аарона — при ещё одном напоминании о том, чем стал мой брат. Но сам этот акт предостережения Шарлотты был лишним доказательством, что у Аарона ещё добрые намерения, и я встретил взгляд Лаки, чтобы подчеркнуть это. Пока мой старый ученик хмурился в ответ, Аарон указал на длинное каменное здание на краю двора.

— Я подожду в конюшне. С другими зверями. Судя по звуку, их там немного.

— Я пойду с тобой, — предложил Батист.

— Нет.

— Аарон, ты мой муж, и коли тебе спать в соломе, то и я…

— Я сказал нет, — рыкнул Аарон.

Батист умолк, опустив глаза. Голос Аарона тогда смягчился, нежный и печальный.

— Доверься мне, любовь моя. Так будет лучше.

Мы с Лакланом обменялись ещё одним мрачным взглядом — оба прекрасно знали, что́ имел в виду Аарон. У нас не было случая поохотиться с тех пор, как Шарлотта нас нашла, и Аарон, верно, уже умирал с голоду. Я понимал боль, которую мой брат, должно быть, испытывал в присутствии всех этих людей, когда жажда ползла из нутра пылающими руками. Я тяжело сглотнул, язык пеплом во рту, наблюдая, как Шарлотта кивает Матьё.

— Иди с ним, лейтенант. Запри его в конюшне и поставь у каждой двери отряд с факелами. Если он попытается уйти, если хоть заговорит с кем-нибудь из вас…

Глаз её упал на глаза Аарона, блестя угрозой.

— Сожгите его дотла.

Взгляд Аарона метнулся к Лаклану и обратно.

— Понимаю, почему он тебе по душе.

Лаки нахмурился, пока я клал руку Аарону на плечо.

— Мы поговорим с бароном. Может, не найдём здесь приёма, и снова в путь. Так или иначе, мы быстро.

Аарон улыбнулся, и взгляд его был как ножи.

— Наслаждайся вечеринкой, Габриэль.

Моего брата увели прочь дюжина ощетинившихся солдат, лейтенант Матьё маячил у него за спиной, Батист смотрел вслед возлюбленному. Шарлотта повернулась к другому из своих людей.

— Заприте их оружие в оружейной. Скажите управителю утроить стражу и что один лишь я буду держать ключ. — Глянув на меня с поднятой бровью, кузина указала на двери. — После вас. Шевалье.

И, с колотящимся сердцем, я переступил порог дома моего деда.

Прихожая была из полированного дуба и кроваво-красного ковра, фронтоны вздымались высоко над головой. Знамёна с гербом дома и лампы из златостекла украшали стены. У дверного проёма стояла высокая статуя — изваяние Ангела Гавриила, в одной руке горящий клинок, в другой — кубок, наполненный прозрачной жидкостью. Шарлотта обмакнула пальцы, коснулась лба, губ, сердца, выжидающе глядя на нас.

— Снова святая вода? — спросил я, подняв бровь.

— Ни раб, ни пиявка не вынесет её прикосновения, — ответила Шарлотта. — В Городе Львов посещение сумеречной мессы обязательно, и в каждом доме у дверей стоит купель вроде этой. — Мне почудилось, я вижу отблеск поднимающегося пламени в сузившемся глазу Шарлотты, когда она смотрела на меня в упор. — Кто не учится у прошлого, тот пострадает в будущем, шевалье.

Я вздохнул, обмакнув пальцы.

— Véris²¹.

Прекрасная музыка стала громче, пока кузина вела нас по широкому каменному коридору. Богатство, что струилось со стен, навело меня на мысли о нашей лачуге в Лорсоне — протекающая соломенная кровля, сквозящие окна, и сердце моё кровоточило от знания, что мама отказалась от всего этого лишь затем, чтобы удержать меня. Наконец мы остановились у пары высоких дубовых дверей с барельефами герба дома. Там ждала служанка — тёмный цветок в поразительном лазурном платье, дымчатые глаза и длинные чёрные локоны, четыре маски из папье-маше в руках.

Служанка присела в реверансе, едва увидев нас. Я постарался не замечать гимна её пульса, грезя вместо того о спиртном, что ждало за теми дверьми.

— Святой брат. Месье. — Взгляд её скользнул вверх, встретив мой. — Шевалье.

— Для чего маски, мадемуазель?

Служанка застенчиво улыбнулась.

— Пир — это маскарад, шевалье.

— Merci, Одетта, — сказала Шарлотта, выхватив чёрное домино. — Ступай к своим обязанностям.

Служанка присела, вновь опустив глаза.

— Мадемуазель де Леон.

Одетта вручила каждому из нас по маске: полишинеля — Батисту, сияющее солнце — Лаклану, второе домино — мне. И, присев ещё раз, служанка попятилась прочь.

У этих дверей стояла ещё одна купель с изваянием Ангела Гавриила, и Шарлотта вновь коснулась лба, губ и сердца — похоже, никто не желал рисковать, впуская слуг нежити в этот дом. Повязав маску на изуродованное лицо, кузина подождала, пока мы сделаем то же. И, удовлетворённая, постучала.

Двери раскрылись, явив огромную залу, залитую светом и жизнью. Наплыв ощущений грозил захлестнуть меня — музыка, и смех, и тепло тел, и вино, а глубоко под этим опасное подводное течение, точно полное брюхо бритв…

— Ты в порядке, брат? — тихо спросил Лаки.

Я тяжело сглотнул.

— Я бы перебил всех в этой зале за глоток оссийской чёрной.

Перед нами раскинулся огромный бальный зал, набитый ожидающей толпой. Длинные столы тянулись вдоль стен, в трёх больших очагах горел огонь. Стены были увешаны штандартами дома, люстры из златостекла мерцали над головой, точно давно потерянные звёзды. Танцпол колыхался масками гуляк, менестрели играли на скрипке, флейте и барабане. Месье были в сюртуках и чулках, дамы — в прекрасных платьях и вычурных париках, локоны громоздились на головах, словно в состязании, кто первым дотянется до небес. Старшая знать сидела в беседах, служанки в масках наполняли золотые кубки настоящим, чистой воды божественным вином. Это был пир, подобного которому я не видел со времён при дворе императора, и, признаюсь, я был ошеломлён — видеть такое расточительство, когда мир за этими стенами стоял на коленях…

— Месдамы и месье! Мой благородный барон!

Все танцы и разговоры замерли, когда кузина призвала к вниманию. Я сокрушённо потёр дорожную щетину, и кончики пальцев задели шрамы на щеке. Стараясь не думать о девочке, что мне их подарила. Бо́льшая часть снаряжения была в седельных сумках, но на поясе и в каждом рукаве я всё ещё чувствовал вес её даров — три фиала святой крови, спрятанные в подоле рубахи. Я и мига не пробыл в этом месте, а уже хотел убраться. Я знал, что незачем тревожиться, — я был Чёрным Львом Лорсона, Истребителем Толиева, Спасителем Нордлунда. Люди слагали обо мне песни, матери называли в мою честь своих, мать их, младенцев.

Так отчего же я трепетал, как девица в первую брачную ночь?

— Представляю: Батист Са-Исмаэль, капитан Авелина; брат Лаклан а Краег, угодник-среброносец Сан-Мишона; и Габриэль де Леон. — Шарлотта нахмурилась. — Меч Державы.

Все взоры обратились к нашему обществу, стоявшему на вершине лестницы, точно шуты на похоронах. Тишина висела тяжело и темно, как свинец. Лаки прочистил горло. Батист кашлянул. Но слабо, где-то в толпе, я услышал, как кто-то начал хлопать. Сперва медленно, вразнобой, но скоро аплодисменты заполнили зал. Знать поднималась с мест в поклоне, демуазели приседали в реверансе, сеньоры вздымали бокалы и кричали «Santé²²!». Стоя рядом, Батист толкнул меня локтем, улыбаясь: «Видишь? Они тебя любят».

И, оглядывая бальный зал, я отвесил короткий, мрачный поклон.

Шарлотта провела нас сквозь толпу масок, пока мы не встали перед длинным столом в конце зала. Там собралось множество — мужчины и женщины, молодые и старые, тёмные волосами и глазами. Большинство, полагаю, были моими родичами, хотя имён я не знал, и за масками — по большей части львиными — лиц почти не видел. Я приметил пожилого господина с бритой головой и кроткими голубыми глазами, в кроваво-красном облачении епископа. Ризы его были бархатными, колесо на шее золотым, и богатство капало с каждого пальца. Молодой малый, одетый в шутовские лохмотья, стоял в одном конце стола, балансируя на деревянном шаре и жонглируя, как мне показалось, пятью кинжалами, сталь сверкала в воздухе.

Всё это я впитал за секунду или две, всё тело на взводе. Но, когда кузина заговорила вновь, я обратил внимание на человека в самом сердце всего этого, сидевшего в высоком деревянном кресле, изрезанном рычащими львами.

— Барон Жеррар, побратим императора Александра III, Защитник Веры, Меч Державы и тринадцатый барон дома Льва, дозвольте представить шевалье…

— Габриэээээль де Леон, — раздался возглас.

Я посмотрел на того, кто заговорил, — того шута, жонглировавшего в конце стола. Лицо его было выбелено, глаза подведены чёрным, мазок красной краски на губах в насмешку над улыбкой. Я видел, что его лохмотья некогда были кричаще-яркими, но, как и всё прочее в этой империи, буйство красок, увы, поблёкло. Балансируя на шаре, он, покачиваясь, двинулся ко мне, клинки мелькали, пока он подбрасывал их в воздух. Я заметил, что ножи украшены львами на рукоятях.

— Спаситель Нордлунда! — провозгласил он. — Покуда вороны не обглодали его кости. Освободитель Трюрбале! Покуда серебряные святые не сожгли его дотла. Похититель имён и нарушитель клятв, уездок королев фей, растлитель монашек и сын ма…

— Довольно, Каспьен.

Заговорил барон, и тёмно-серые глаза его теперь устремились на шута. Голос его был глубок, как океаны, и то малое движение, что было в зале, сменилось неподвижностью — всё, кроме, разумеется, того дурня на шаре, что всё жонглировал, кланяясь.

— Мой барон. — Водянисто-голубые глаза обратились ко мне, накрашенные губы скривились. — Шевалье.

Я с миг хмурился, грезя, как упрятал бы эти кинжалы в ножны в форме идиота. Но, вспомнив, где я, обернулся обратно к хозяину.

Понятия не имею, чего я ожидал. Когда я был мальчишкой, мой дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что отнял у моей мамы право рождения и обокрал моё собственное. С годами, когда я вырос, моя ненависть остыла, затвердев из ярости в презрение. Я и сам стал отцом за те годы и мог не более вообразить, как поворачиваюсь спиной к своему дитяти, чем как вырезаю собственное сердце из груди. Но, по правде, я полагал этого человека давно мёртвым. Горьким, надломленным старым скелетом, что умер в одиночестве, кляня гордыню, что велела ему вышвырнуть единственную дочь на холод.

Но, хотя человек предо мной и был стар, мешком костей он не был. Жеррар де Леон выглядел таким же высоким, как я, и, без сомнения, столь же широким в молодости. Длинные его волосы выцвели из чёрного в седой, но всё ещё были густы, невзирая на годы. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он поднял ко мне кубок, и глаза того же оттенка, что у моей мамы, блестели над краем.

— Светлой зари, шевалье. Шлю тебе и твоим радушный приём в моём доме.

— Доброго утра, барон. — Я поклонился, отвечая на его учтивость. — Благодарим за гостеприимство и шлём наилучшие пожелания в этот день твоего святого.

— Merci.

Взгляд деда блуждал по моим спутникам мгновение, прежде чем вернуться ко мне. В отличие от всех прочих в зале, Жеррар не носил маски — словно был выше игры, в которую велел играть другим. По слову шута менестрели завели новую песнь, и нрав мой вспыхнул, когда я понял, что мелодия, которую он заказал, — «Лев среди листвы». Но, хотя менестрели и ринулись в похабную балладу с упоением, добрая половина зала теперь внимательно слушала, а другая половина, без сомнения, кляла, что сидит слишком далеко, чтоб расслышать.

— Мне сказали, ты пришёл к моей двери по неотложному делу державы?

— Нам нужен твой горн, добрый барон. La Forge de San Javon.

Один медленный взмах век.

— Мой горн.

— Мой клинок, Пьющая Пепел, повреждён. Брат мой Батист верит, что сможет починить её, но звёздную сталь можно ковать лишь пламенем непревзойдённого жара. И боюсь, лишь клинок из звёздной стали сгодится в грядущей охоте.

— Охоте, говоришь.

Я кивнул, набрал полную грудь воздуха.

— Я намерен сразить Фабьена Восса.

Ропот прошёл по бальному залу, точно волна по штормящему морю. При упоминании того грозного имени епископ осенил себя колесом, менестрели вновь смолкли, а тот шут наконец застыл, и ножи попадали на пол, пока он таращился.

— Вечный Король. — Дед погладил подбородок в звенящей тишине. — Если судить о человеке по тому, каких он выбирает врагов, ты и впрямь человек достойный.

Я набрал воздуху для ответа, но горло вместо того сжалось. Нутро вывернуло вбок, пламя рвануло вверх к громыхающему сердцу. Я понял, что, роняя ножи, тот болтливый болван порезал палец, и кровь теперь ярко выступила на коже. Шут надул губы, глядя на неё, сжимая большим пальцем, пока на кончике пальца не набухла яркая жемчужина багрянца. Я уставился, рот наполнился слюной, зверь во мне забился о прутья своей клетки. Казалось, прошла земная вечность, все звёзды на небе выгорели, как свечи, прежде чем этот мелкий засранец наконец сунул палец в рот, чтобы дочиста его обсосать.

— …Шевалье?

Я обернулся обратно к деду, заговорив тихо, чтобы скрыть клыки в дёснах.

— Я не притязаю на достоинство, барон. Но в делах истребления нежити я своё дело знаю.

— И всё же моя внучка сообщает, что одну такую ты привёл к моей двери?

Я ощутил во рту прах, сглотнул пепел. Я всё ещё чуял ту кровь, красную, яркую и…

— Мой брат по мечу, Аарон. Б-бывший угодник-среброносец, обращённый всего несколько месяцев назад. Тьма заявила на него права, но он ещё не пал ей. Я ручаюсь за его поведение собственной жизнью.

Шарлотта усмехнулась при этих словах, обменявшись тёмным взглядом с епископом. Барон посмотрел на Лаклана, на Батиста, обратно на меня, и, хотя лица его не скрывала маска, всё же казалось, он носит её. Я снова подумал о маме, о ярости, что, верно, пылала в сердце этого человека, когда он швырнул её прочь от своего очага — беременную ублюдком, которого впоследствии будут воспевать в каждой таверне от Веллены до Ашеве, прежде чем он втащит их имя в позор.

Он держал меня за горло, и мы оба это знали. Если хоть что-то от той старой злобы осталось…

— Ты вполне здоров? — спросил он.

— Я… Выпить было бы весьма кстати, барон.

— Прости меня. Я никудышный хозяин. Да и время тостов, полагаю.

Дед щёлкнул пальцами. Та служанка, что встретила нас у двери, шагнула вперёд, платье струилось, точно жидкий сапфир, золотой поднос на руке. Затейливые кубки и бутылка зелёного стекла были поставлены перед дедом с безупречной выдержкой. Барон вынул из-за пояса прекрасный клинок, надломив бледную восковую печать на горлышке бутылки, и глядел на льва, нарисованного на выцветшей наклейке, с тоскливой улыбкой.

— Габриэла заложила это двадцать лет назад. Упокой Господь её душу.

— …Габриэла?

— Моя дорогая жена. Твоя бабушка. — Барон наполнил кубки, и тёмные глаза встретили мой, пока аромат вина целовал окровавленный воздух. — Мама твоя не рассказывала тебе о ней?

— Прости. Но мама нечасто говорила об этом городе. Или о своей матери. Или о тебе.

Взгляд барона при этом опустился. Но, поднявшись на ноги, он вскинул кубок, и служанка подала по одному Лаки, Батисту и мне. Глаза мои уплыли от её яремной вены к шуту, всё ещё разглядывавшему тот треклятый порез на пальце. Запах крови был сильнее аромата вина, и моя жажда вилась вверх по горлу, срываясь с губ низким, отчаянным рыком.

— Месдамы и месье, — воззвал барон. — Всемогущий Бог счёл нужным даровать мне семьдесят лет под небесами, и не все они были светлы. Но даже во тьме, милостью обещания Ангела Гавриила нашему предку, Леон ещё стоит маяком света. И в этот день моего святого позвольте поднять тост за вас! За тех, кто стоит, где другие преклонили колени! Кто сражается, где другие пали! Выпьем за Царя Царей, за Ангела Огня, но более всего — за вас, кто прожил бы один день львом, а не века агнцами!

Он вновь поднял чашу.

— Да здравствует Дом де Леон!

— Santé! — раздался крик.

Я осушил кубок одним глотком, в отчаянии желая залить ад в нутре. Лаклан вежливо пригубил баронский тост, но встревоженные его глаза теперь были прикованы ко мне. Он ещё месяцы назад догадался, что моя жажда усиливается, — грозная sangirè, что в конце концов заберёт и его. Но не думаю, что он осознавал, насколько всё плохо, до того мгновения, — увидеть, как меня едва не срывает с якоря от запаха нескольких капель крови в воздухе.

— Ты в порядке, брат? — спросил он.

Но глаза мои были прикованы к деду, когда он вновь сел. Старик не замечал моего взгляда, поднимая кубок к людям в толпе, провозглашая за своё здоровье и долгие лета. Но отчаяние теперь раскручивалось в моих жилах вместе с жаждой. Я знал, что мне повезёт дожить до следующего дня моего святого, не говоря уже о семидесятом, и времени на любезности у меня больше не было.

— Барон, — прошипел я. — Мой клинок. Поможешь ли ты нам в его починке?

Голос старика прозвучал холодно, пока он пригубливал вино.

— Мой горн пылает день и ночь, чтобы держать моих людей вооружёнными, а город — в безопасности, шевалье. С чего бы мне прерывать его работу ради тебя?

— Вся империя станет безопаснее, когда Фабьен Восс будет мёртв.

— Говорят, ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля.

Я схватил его за запястье, нутро в огне.

— Я намерен проверить эту теорию.

Тогда дед наконец встретил мой взгляд, выдернув руку из моего непрошеного прикосновения. Шарлотта напряглась, дюжина стражей потянулась к клинкам. Но одним жестом барон удержал их. Теперь он смотрел на меня в упор, и, хотя лицо его было изрезано возрастом, я готов был поклясться, что вижу в нём отблеск моей мамы. Спина его была пряма, невзирая на годы, и в железе его взгляда я увидел ту же свирепость и гордость, что она вложила в меня.

Я стиснул челюсть, отчаяние в шёпоте.

— Прошу, дедушка.

Барон посмотрел на серебряную печатку на моём пальце.

Вверх, мне в глаза.

И, медленно кивнув, дал свой ответ.

— Мой дом — твой, Габриэль.