Церковь гарнизонная, на Нойе-Грюнштрассе, маленькая, кирпичная, с узкими окнами и деревянными скамьями, отполированными десятилетиями солдатских шинелей. Людей было двадцать семь. Бойнебург стоял у двери и считал, потому что считать было его работой, и потому что считать было легче, чем слушать.

Бек стоял в первом ряду. Правая рука в повязке, на перевязи, мундир наброшен на плечи, застегнуть не получалось, левая рука не дотягивалась до верхних пуговиц, а просить камердинера Хайнца он не стал. Плечо болело. Старое, четырнадцатого года, осколок, который военный хирург в полевом госпитале на Марне достал не весь, потому что оставшийся кусочек сидел слишком близко к суставу. И новое, девятнадцатого августа. Одно и то же место, как будто тело помнит, где его уже пробивали, и подставляет туда снова.

Вдова Трескова сидела на скамье слева, прямая, в чёрном платье без украшений. Рядом с ней сидела дочь, семнадцати лет, похожая на отца подбородком и тем, как держала голову. Вдова не плакала. Дочь тоже. Бек подумал, что Хеннинг вырастил дочь по своему образцу, и от этой мысли стало тяжелее, чем от всего остального.

Священник говорил недолго. Бек слушал и не слышал, потому что священник не знал Трескова и говорил те слова, которые говорят, когда не знают человека: долг, отечество, жертва. Тресков не любил слово «жертва». Он говорил: «потери». Потери — арифметика. Жертва — театр.

Потом встал Гальдер.

Гальдер выжил. Левое ухо не слышало, правая сторона лица была в мелких шрамах от осколков штукатурки, и стоять ровно он мог только держась за что-нибудь. Сейчас он держался за спинку скамьи, левой рукой, и говорил негромко, пятью предложениями.

— Хеннинг фон Тресков был лучшим начальником штаба, которого я знал. Он хотел на фронт. Просился трижды за последний месяц. Его не пустили. И я не возразил.

Поднял правую руку, как будто хотел сказать ещё что-то. Опустил. Сел. Скамья скрипнула.

Бек подошёл к гробу. Стоял перед ним, не касаясь, не говоря. Дуб, латунные ручки, венок из еловых веток без ленты, потому что Бек просил без ленты, потому что на ленте нужно что-то написать, а он не знал что. «От канцлера» казённо. «От друга» неправда, они не были друзьями, они были чем-то большим и чем-то меньшим одновременно: начальником и подчинённым, которые доверяли друг другу полностью.

Постоял. Повернулся. Ушёл.

Шахта хоронили вчера. На кладбище в Далеме, среди старых лип, в семейном склепе, который Шахт купил в двадцать восьмом году, когда был президентом Рейхсбанка и когда покупка семейного склепа казалась делом разумным и своевременным. Бек был. Народу было меньше, чем у Трескова: четырнадцать человек. Вдова стояла прямо, не плакала. Шахт не одобрил бы.

Официальная версия: взрыв газовой магистрали при ремонтных работах в правительственном здании. Двое погибших. Несчастный случай. Газовая служба Берлина выпустила коммюнике. Две газеты напечатали заметки на третьей странице, между прогнозом погоды и расписанием перебоев в водоснабжении. Радио промолчало.

Все знали, что это ложь. Берлин город, в котором слухи движутся быстрее газет. Караульные рассказали жёнам, жёны рассказали соседкам, соседки рассказали продавщицам в булочных, и через трое суток каждый лавочник на Курфюрстендамм знал, что в канцелярии что-то взорвалось и что Тресков погиб. Имя Хальдерсбурга не звучало: Бойнебург позаботился. Но слово «покушение» ходило по городу тихо, как сквозняк, которого не видно, но от которого задувает свечи.

Бек знал. Бек решил: пусть ходит. Опровергать значит подтверждать. Молчание удержит слух на уровне шёпота. Шёпот растворится. Газовая магистраль останется в архивах, и через десять лет никто не вспомнит, была ли она на самом деле.

Двадцать восьмого августа, через девять дней после взрыва, Бек вернулся в канцелярию.

Хайнц привёз его в «Хорьхе», том самом «Хорьхе», в котором Бойнебург возил его через Тиргартен и Шарлоттенбург восемнадцать дней назад, когда плечо болело только от погоды. За рулём сидел не Бойнебург: тот был на Бендлерштрассе, заканчивал дела. За рулём сидел новый водитель, фамилию которого Бек ещё не запомнил.

Он вошёл через боковой подъезд. Караул удвоен, четверо вместо двоих. Козырнули. Бек кивнул левой стороной головы, потому что правое ухо всё ещё было забинтовано, и кивать вправо было больно.

Коридор второго этажа. Тот самый коридор. Бек шёл по нему медленно, не потому что не мог быстрее, а потому что смотрел. Стены были заново оштукатурены и покрашены: Хайнц распорядился, пока Бек лежал в Шарите. Дверная коробка кабинета заседаний стояла новая, дубовая, ещё пахнущая лаком. Пол тоже заменили: паркетная ёлочка, светлее прежнего. На том месте, где стоял стул Хальдерсбурга, ничего не осталось. Паркет ровный, чистый, без следа.

Бек остановился. Посмотрел на это место. Три секунды. Пошёл дальше.

Его кабинет был такой, каким он его оставил. Хайнц ничего не тронул: стол, кресло, карта на стене, три карандаша в стакане, два серых, один красный. На столе лежали четыре папки, выложенные по убывающей срочности. Хайнц знал порядок.

Бек сел. Снял перевязь, положил на край стола. Правая рука лежала на колене, неподвижная, ещё нерабочая. Левой открыл верхнюю папку.

В одиннадцать часов вошёл полковник Меркер.

Бек знал о нём из личного дела, которое прислал Гальдер неделю назад в Шарите с запиской: «Лучшее, что есть. Проверен.» Дело было тонкое: сорок один год, штабной с тридцать девятого, начальник оперативного отдела в корпусе на Западе, потом в Польше, потом при штабе группы армий «Север». Три благодарности, одно лёгкое ранение, ни одного замечания. Лично Бек видел его дважды, на общих совещаниях, мельком, одно лицо среди двадцати.

Меркер вошёл, козырнул, остановился у стола. Среднего роста, крепко сбитый, русые волосы коротко стрижены, лицо спокойное, без выражения. Руки по швам.

— Полковник Меркер. По назначению.

— Садитесь, полковник.

Меркер сел. Бек смотрел на него: ровный, собранный, профессиональный. Не Тресков. Тресков входил в кабинет, как входят к старому знакомому, с полуулыбкой, с папкой подмышкой, с фразой на полувздохе: «У меня два вопроса, оба плохие.» Меркер сидел прямо, ждал.

— Гальдер вас рекомендовал. Я доверяю Гальдеру. Начинайте работать. Первое совещание — завтра в девять. Состав вы знаете?

— Знаю, господин канцлер.

— Кейтель болен, вместо него будет генерал-майор Хойзингер из оперативного управления. Цигль отстранён на время расследования, по тылу докладывает его заместитель. Шахта пока замещает статс-секретарь Рейнхардт. Гальдер будет присутствовать, но стоять ему тяжело, распорядитесь, чтобы поставили кресло с подлокотниками.

— Слушаюсь.

— Совещания проводим в малом кабинете, не в зале заседаний. Зал закрыт на ремонт.

— Понял.

Бек помолчал. Потом сказал:

— У Трескова была привычка — приходить за десять минут до совещания и раскладывать карты. Он знал, какая карта нужна, ещё до того, как я называл тему. Вам понадобится время, чтобы научиться этому. Я подожду.

Меркер молчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что понял: это не инструкция. Потом сказал:

— Я постараюсь, господин канцлер.

Встал. Козырнул. Вышел.

Бек остался один. Открыл вторую папку. Вечерняя сводка за двадцать седьмое августа. Он читал её стоя, по привычке, от которой не отказывался, даже когда тело просило сесть, потому что стоя он думал яснее.

Кривой Рог: отход продолжается, потеряна вторая линия обороны на участке Долинская — Александрия. Три дивизии из Франции прибыли, развёртываются южнее Александрии, первые подразделения заняли позиции. Девятая танковая отведена на переформирование, в строю двадцать одна машина из штатных ста двенадцати. Никополь: эвакуация завершена, объекты уничтожены. Хартман отходит на запад.

Кент: без существенных изменений. Разведка фиксирует подтягивание английских резервов с севера. Плацдарм удерживается, но противник усиливает давление на южном фасе.

Север: Конев тихо. Авиаразведка показывает накопление в районе Великих Лук. Оценка штаба: подготовка к осеннему наступлению, срок — сентябрь — октябрь.

Бек дочитал. Положил сводку на стол. Война не остановилась. Фронт не узнал. Девятая танковая, о которой Гальдер докладывал восемнадцатого августа — двадцать одна машина, — это было ещё хуже, чем Бек ожидал. Никополь потерян: марганец вывезен, но рудники взорваны, и Шахт, который считал тонны и месяцы, лежит на кладбище в Далеме, и считать теперь некому, потому что статс-секретарь Рейнхардт, хороший чиновник, но не Шахт.

Тресков знал наизусть каждый номер дивизии на каждом участке. Меркер будет знать через месяц. Месяц, это долго, когда Конев накапливается под Великими Луками и дивизии из Франции ещё раскладывают палатки.

Бек взял карандаш. Левой рукой, потому что правая лежала на колене и не слушалась. Серый грифель, тот же, которым он ставил пометки на полях сводок каждый вечер последние двадцать месяцев. Написал на полях, рядом с пунктом о Кривом Роге: «Совещание 29.08, приоритет». Почерк был неровный, левый, непохожий на его обычный. Но читаемый.

Положил карандаш. Закрыл сводку. Посмотрел на карту на стене: южный участок, красные стрелки, синие линии, отметки за последнюю неделю, которые кто-то обновлял в его отсутствие. Кривой Рог уползал на запад. Никополь был пуст. Кент висел на волоске. Конев ждал.

За окном темнело. Августовский вечер, длинный, тёплый, с запахом лип из Тиргартена, который дотягивался до канцелярии только при западном ветре. Сегодня ветер был западный.

Бек стоял у карты и думал о том, что завтра в девять будет совещание, и за столом будут сидеть люди, которых он знает хуже, чем знал тех, кто сидел там восемнадцатого. И что послезавтра приедет Бойнебург — не позвонит, а приедет, как Бек просил, — и расскажет про Шарфе, и Бек узнает ответ на вопрос, который задал в палате Шарите, когда морфин ещё гудел в висках: зачем.