Третьего мая, в половине девятого вечера, рейхсканцлер Людвиг Бек сидел в своём кабинете на Вильгельмштрассе и ждал Шахта.

Кабинет был тот же, в котором до декабря сорок первого сидел человек, чьё имя Бек старался не произносить. После переворота Бек приказал вынести всё: ковёр, портьеры, письменный стол с инкрустацией, кресла, даже настольную лампу с орлом. Вместо этого поставили простой дубовый стол из штабного резерва, два стула для посетителей и армейскую вешалку у двери. Секретарь Бека, Нойманн, предложил повесить на стену картину. Бек выбрал гравюру восемнадцатого века с видом Рейнской долины, купленную им ещё до войны на аукционе в Висбадене, и больше ничего менять не стал. Кабинет рейхсканцлера выглядел как кабинет начальника гарнизона средней руки, и Бека это устраивало.

На столе лежали три папки. Первая, серая, с грифом «Совершенно секретно. Только для рейхсканцлера», содержала утреннюю сводку Генерального штаба: Никополь оставлен по плану, арьергард отошёл на промежуточный рубеж у Кривого Рога, потери в пределах расчётных. Бек прочёл её дважды, подчеркнул строку «шахтное оборудование эвакуировано полностью» и написал на полях: «Гальдеру — подтвердить». Шахтное оборудование было единственным утешением в этой сводке. Город потерян, руда потеряна, но машины, которые эту руду добывали, едут сейчас в товарных вагонах на запад, и если удастся найти для них новое место — в Болгарии, в Румынии, — добыча не прекратится совсем. Уменьшится, но не прекратится.

Вторая папка — телеграммы из Кента. Штудент докладывал сухо, как всегда: плацдарм стабилен, снабжение обеспечено, но потери на переправе через пролив растут. Королевские ВВС перешли к тактике ночных ударов по транспортам в проливе, и за последнюю неделю потоплены два судна из семи. Двадцать восемь процентов. При такой динамике к июлю снабжение плацдарма станет вопросом не логистики, а арифметики: тоннаж потерь превысит тоннаж доставки.

Третья папка была пуста — Бек приготовил её для Шахта.

Шахт опаздывал на двенадцать минут. Бек посмотрел на часы, потом на окно. Вильгельмштрассе в мае выглядела почти мирно: деревья зеленели, по тротуару шли люди, где-то на Унтер-ден-Линден играл уличный оркестр. Берлин не бомбили с ноября. Русская дальняя авиация доставала до столицы, но налёты обходились дорого — потери на зенитках и истребителях съедали по трети группы за вылет, а бомбы с восьми тысяч метров ложились в молоко. После трёх попыток русские прекратили. Английская авиация была занята проливом — бомбила транспорты Штудента, а не Берлин. Город жил так, будто война шла где-то далеко, за горизонтом, и касалась только тех, кто уехал. Бек знал, что это не так. В двадцать сорок один Нойманн открыл дверь и впустил Шахта.

Яльмар Шахт вошёл, как входил всегда: прямой, сухой, в тёмном костюме без единой лишней складки, с кожаным портфелем в левой руке. Ему было шестьдесят шесть лет, и он не выглядел ни на год меньше, но это была не та старость, которая слабеет, а та, которая высыхает, как дерево, становясь твёрже. Бек уважал Шахта за одно качество: Шахт не врал. Он мог ошибаться, мог быть резок, мог раздражать своей манерой говорить так, будто он единственный в комнате понимает предмет, но он не врал. В рейхе, где враньё было профессиональным навыком, это стоило дорого.

— Добрый вечер, господин рейхсканцлер. Простите за опоздание, пришлось перепроверить одну цифру.

— Садитесь. Какую цифру?

Шахт сел, положил портфель на колени, раскрыл и достал тонкую папку с тремя листами.

— Запасы марганцевой руды на территории рейха и оккупированных территорий по состоянию на первое мая сорок третьего года, — сказал он и протянул папку через стол.

Он взял папку, открыл. Первый лист — таблица. Столбцы: источник, объём запаса, месячный расход, месяцев при текущем расходе. Строки: Никополь, Румыния, Варна, прочие. Бек нашёл строку «Никополь» и увидел прочерк. Рядом, красным, от руки: «Потерян 02.05.43.»

Суммарный запас на складах рейха: сто двенадцать тысяч тонн. Месячный расход при текущем уровне производства: двадцать три тысячи тонн. Итого: четыре целых и девять десятых месяца.

— Пять месяцев, — сказал Бек.

— Четыре и девять десятых, — поправил Шахт. — Это при текущем расходе. Если Шпеер увеличит выпуск «четвёрок» в июне, как планировалось, расход вырастет до двадцати шести тысяч тонн. Тогда четыре и три десятых месяца.

— Что даёт Румыния?

— Румынские месторождения в Трансильвании. Марганец есть, но руда бедная, содержание в три раза ниже никопольского. Две тысячи тонн в месяц, можно поднять до трёх с половиной тысяч, если отправить туда оборудование из Никополя. Но это четыре-пять месяцев на монтаж и наладку. И есть политический риск: Антонеску неустойчив, если русские возьмут Одессу, румыны могут выйти из войны.

— Варна?

— Болгарский марганец. Качество чуть лучше румынского, но объёмы мизерные. Тысяча двести тонн в месяц, больше не выжать даже при расширении.

Папка легла на стол. Он посмотрел на цифру — четыре и девять десятых — и спросил:

— Что произойдёт через пять месяцев, Шахт?

Шахт снял очки, протёр стекло платком, надел обратно. Жест, который Бек видел десятки раз и который означал, что Шахт собирается сказать неприятное.

— Через пять месяцев, при отсутствии новых источников поставок, содержание марганца в броневой стали упадёт ниже порога, при котором сталь сохраняет ударную вязкость. Конкретнее: броня «Пантеры» и «четвёрки» станет хрупкой. Не сразу, постепенно. Первые машины с ослабленной бронёй выйдут с заводов в октябре-ноябре. К январю сорок четвёртого это будет каждая третья.

В кабинете повисло молчание.

— Я должен вас спросить напрямую, господин рейхсканцлер, — продолжил Шахт. — Есть ли у Генерального штаба план по расширению доступа к марганцу? Никополь повторно, шведские поставки, что-либо ещё? Потому что если нет, то я обязан доложить, что к весне сорок четвёртого года броня наших танков перестанет держать русские снаряды. Сейчас экипаж «четвёрки» выживает после попадания, потому что броня вязкая, она поглощает удар. Без марганца броня станет хрупкой — вместо вмятины будет пролом. Наши танки и так уступают русским числом; если они потеряют ещё и живучесть, соотношение потерь изменится катастрофически.

— Никополь повторно невозможен, — сказал Бек. — Мы только что его оставили. Реально — только Румыния и Болгария.

— Я понимаю.

— Тогда Румыния и Варна — единственные варианты. Но вместе они закроют не более пятнадцати процентов дефицита, даже с никопольским оборудованием.

В дверь постучали. Нойманн доложил: «Генерал-полковник Гальдер, господин рейхсканцлер.» Бек кивнул, Нойманн впустил Гальдера и закрыл дверь.

Франц Гальдер вошёл с папкой под мышкой и коротким поклоном в сторону Шахта. Сел на второй стул, положил папку на колено. Он был в полевой форме, без наград, с одним Железным крестом первого класса на левом кармане. Лицо усталое, серое, с тенями под глазами, которые появились в феврале и с тех пор не уходили. Гальдер спал по пять часов в сутки уже полтора года, и это было видно.

— Франц, вы знакомы с цифрами Шахта? — спросил Бек.

— В общих чертах. Мне доложили утром.

— Тогда я попрошу вас обоих. Шахт — экономика, Гальдер — фронт. Мне нужна общая картина, и мне нужна она сейчас. Не завтра.

Гальдер раскрыл свою папку. На первой странице — карта Восточного фронта, уменьшенная, с нанесёнными стрелками и номерами дивизий.

— Обстановка на юге. Русские взяли Никополь и остановились. По данным разведки, следующий удар — на Кривой Рог. Ориентировочный срок: середина июня, плюс-минус две недели. У Кирпоноса в шестой гвардейской армии — двести пятьдесят тысяч человек, восемьсот танков, полторы тысячи орудий. Наши силы на кривороженском рубеже: четыре пехотные дивизии, одна танковая, общая численность — сорок восемь тысяч. Соотношение пять к одному не в нашу пользу.

— Удержим? — спросил Бек.

— При текущем соотношении — нет. Рубеж продержится шесть, максимум восемь недель. После чего отход на следующую линию, к Кировограду.

— Что нужно, чтобы удержать?

Страница перевернулась.

— Минимум: две пехотные дивизии и одна танковая. С ними соотношение улучшается до трёх к одному, и рубеж становится устойчивым. Русские возьмут его, но не за восемь недель, а за четыре-пять месяцев. Пять месяцев — это как раз тот срок, за который Шахт может наладить альтернативные поставки.

Бек посмотрел на Шахта. Шахт покачал головой:

— Я такого не обещал. Я сказал: четыре-пять месяцев на монтаж оборудования в Румынии. И Варна даёт мелочь. Вместе — пятнадцать процентов. Не сто.

— Десять процентов — лучше, чем ноль, — сказал Гальдер. — Каждый месяц, который мы удерживаем Кривой Рог, — это месяц, в течение которого мы сохраняем доступ к остаткам никопольских запасов на промежуточных складах в Запорожье и Днепропетровске. Эти склады ещё не вывезены полностью. Там, по моим данным, до двадцати тысяч тонн руды в разной степени обработки.

Шахт поднял бровь:

— Двадцать тысяч тонн? Это почти месячный расход. Почему я не знал?

— Потому что это трофейная руда, захваченная в сорок первом, и она числится за военным ведомством, а не за вашим министерством. Я готов передать её вам, если это поможет.

— Поможет. Месяц — это месяц.

Он слушал. Делал то, что умел лучше всего: слушал двух специалистов, каждый из которых видел свою часть картины, и складывал из двух частей целое. Целое выглядело так: пять месяцев до кризиса, плюс месяц за счёт трофейных запасов, плюс ещё месяц, если Румыния заработает вовремя. Семь месяцев. До декабря. После декабря броня начнёт слабеть, а после февраля танки пойдут на фронт с бронёй, которую русские семидесятишестимиллиметровки будут пробивать в лоб на рабочих дистанциях.

— Откуда взять три дивизии? — спросил Бек.

Ответ пришёл не сразу. Гальдер снял очки, положил на папку, потёр переносицу. Надел обратно и сказал то, что Бек уже знал, но хотел услышать вслух:

— Из Кента.

Шахт посмотрел на Гальдера. Потом на Бека. Потом снова на Гальдера.

— Вы предлагаете ослабить плацдарм в Англии?

— Я не предлагаю, — сказал Гальдер. — Я докладываю: других резервов нет. Северная группа армий полностью задействована. Центральная — на минимуме. Южная — вы видите цифры. Единственный источник свободных дивизий — Кент. У Штудента там семнадцать дивизий. Три из них — моторизованные. Если снять три моторизованные и перебросить по железной дороге через Кале, Брюссель и далее на восток, они будут у Кривого Рога через три недели. Плацдарм при этом ослабнет, но не рухнет: у Штудента останется четырнадцать дивизий, а этого достаточно для обороны, хотя и не для наступления.

Бек встал. Прошёлся от стола к окну и обратно. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Вильгельмштрассе за окном уже потемнела, зажглись фонари. Уличный оркестр смолк.

— Если мы снимем три дивизии с Кента, — сказал он, стоя спиной к Гальдеру, — англичане это увидят. Разведка доложит Черчиллю в тот же день.

— Безусловно, — подтвердил Гальдер.

— И Черчилль поймёт, что плацдарм ослаблен.

— Поймёт.

— И ударит.

— Не сразу. Монтгомери осторожен, а без американцев у англичан некомплект по пехоте. Но к сентябрю-октябрю Черчилль стянет дивизии из Африки и Ближнего Востока, и если к тому времени у Штудента не будет резервов, плацдарм может быть утрачен.

— Может быть утрачен, — повторил Бек. — Или будет утрачен?

Пауза. Потом он сказал с той прямотой, за которую Бек его ценил и которая погубила его карьеру при прежнем режиме:

— Будет. Если мы снимем три дивизии и не вернём их до октября, Кент мы потеряем. Не сразу — к зиме. Но потеряем.

В кабинете стало тихо. Шахт сидел неподвижно, сложив руки на портфеле. Гальдер смотрел на карту.

Он вернулся к столу, сел, посмотрел на обоих.

— Значит, выбор такой. Первый вариант: снять три дивизии с Кента, удержать Кривой Рог пять месяцев, выиграть время для Румынии и трофейных складов. Ценой — потеря плацдарма в Англии к зиме. Второй вариант: оставить Кент как есть, потерять Кривой Рог через восемь недель. Сохранить плацдарм, но через пять месяцев лишиться марганца, а через семь — бронетанковых войск в их нынешнем качестве.

— Есть и третий, — сказал Шахт.

Оба повернулись к нему.

— Дипломатический. Выйти на Швецию. У них есть месторождения марганца в Лапландии. Объёмы невелики, но при государственных гарантиях закупки шведы могут расширить добычу. Маршрут короткий, через Балтику, и нейтральный флаг шведов пока работает.

Гальдер покачал головой:

— Шведский марганец — это тысяча тонн в месяц через полгода. Полгода у нас нет.

— Я понимаю, — сказал Шахт. — Но тысяча тонн в месяц через полгода лучше, чем ноль через полгода. Я не предлагаю это как решение. Я предлагаю это как дополнение к любому из двух военных вариантов.

Он кивнул. Потом сказал то, чего Гальдер и Шахт ожидали, но каждый по-своему:

— Мне нужна ночь.

Папка закрылась, портфель щёлкнул замком. Оба встали. У двери Бек окликнул Гальдера:

— Одно. Вы сказали, что русские ударят по Кривому Рогу в середине июня. Откуда уверенность?

— Не уверенность. Расчёт. Русские расходуют снаряды экономно, но Никопольская операция опустошила их полковые склады на треть. Для восполнения нужен месяц. Танковые корпуса с Урала идут по железной дороге, две-три недели. Доукомплектование пехоты — две недели. Всё сходится к середине июня.

— А если раньше?

— Раньше — маловероятно. Сталин не торопится. Он методичен. Каждая его операция за последний год спланирована с запасом: по снарядам, по людям, по времени. Он не ударит, пока не будет уверен. В этом его сила и его уязвимость: пока он готовится, у нас есть окно.

— Насколько широкое?

— Три недели. Если решение о переброске дивизий из Кента будет принято в ближайшие четыре-пять дней, они успеют занять позиции у Кривого Рога до русского удара. Если позже — не успеют.

Взгляд прошёл от Гальдера к Шахту.

— Спасибо. Жду вас обоих завтра в девять утра. К девяти я приму решение.

Гальдер и Шахт вышли. Бек остался один. Кабинет был тихий, как бывает тихо в большом здании ночью, когда секретари ушли и остался только часовой в коридоре. Настольная лампа освещала стол, три папки и гравюру на стене: Рейнская долина, виноградники, речная излучина. Мирный пейзаж мирного века.

Бек сел, положил руки на стол и посмотрел на папки. Серая — Никополь, потерянный по плану. Зелёная — Кент, удерживаемый на пределе. Пустая — цифры Шахта, которые только что легли на стол и сделали его тяжелее любых других бумаг в этом кабинете.

Два варианта. Оба проигрышные. Разница только в том, что именно проиграть и когда. Снять дивизии с Кента — значит через полгода отдать Англию, и с ней последний рычаг давления на Запад. Оставить Кент как есть — значит через полгода получить танки с бронёй из мягкого железа и солдат, которые будут гореть в этих танках, зная, что бронёй их не защитили.

Гальдер сказал: «Три недели. Если решение будет принято в ближайшие четыре-пять дней, дивизии успеют.» Четыре-пять дней. Но Бек попросил ночь. Одну ночь, чтобы не принять решение в усталости и не жалеть о нём потом. Шапошников, русский начальник штаба, кажется, говорил что-то подобное — Бек читал его книгу «Мозг армии» ещё до войны, в тридцатых, и запомнил одну мысль: решение, принятое вечером, утром выглядит иначе. Утром — яснее.

Лампа погасла. Он встал, вышел из кабинета. В коридоре часовой вытянулся; Бек прошёл мимо, не глядя. Спустился по лестнице, сел в машину. Шофёр, не спрашивая, повёз на Далем, домой.

В машине было тихо. За окном шёл Берлин, ещё не затемнённый, с фонарями и редкими прохожими, не знающий, что его рейхсканцлер едет домой с тремя папками и что завтра к девяти утра ему предстоит выбрать, какую из двух рук отрубить.